И затем заняла своё прежнее место и погрузилась в глубокие размышления.
– Простите, сударыня, – обратилась к ней мадам Бонасье, – я прерву ваши мысли… Но что вы посоветуете мне? Боже мой! Вы опытнее меня, подскажите что-нибудь, я вас послушаюсь.
– Конечно, – отвечала миледи, – возможно, я и ошибаюсь и д’Артаньян и его друзья в самом деле сами приедут к вам на помощь.
– О, это было бы слишком хорошо! – вскричала мадам Бонасье. – Такое счастье, боюсь, не для меня.
– В таком случае всё сводится к времени, всё будет зависеть от того, кто приедет раньше. Если ваши друзья – вы спасены, если приверженцы кардинала – вы погибли!
– Да-да, погибла без всякого милосердия. Что же делать, что делать?!
– Есть одно средство, очень простое и разумное.
– Какое, скажите!
– Переждать, скрываясь где-нибудь поблизости, и удостовериться наверняка, что за люди приедут за вами.
– Но где же я могу ждать?
– О, об этом вам нечего беспокоиться: я сама буду ожидать спасения, а тем временем скрываться в нескольких лье отсюда, пока за мной не приедет брат… Хотите я увезу вас с собой, мы спрячемся и будем ждать вместе?
– Но разве меня выпустят отсюда, я здесь почти как в тюрьме.
– Здесь полагают, будто я уезжаю по требованию кардинала, поэтому никому в голову не придёт предположить, что вы можете присоединиться ко мне.
– И что же?
– Когда карета будет подана, вы приходите проститься со мной и становитесь на подножку, чтобы в последний раз обнять меня: лакей брата, которого он за мной пришлёт, уже предупреждён – он сделает знак кучеру, и мы ускачем галопом.
– Но если приедет д’Артаньян, если приедет сам д’Артаньян?
– Разве мы этого не узнаем?
– Каким образом?
– Да ничего не может быть проще. Мы пошлём обратно в Бетюн, к монастырю, лакея моего брата, которому, я вам снова повторяю, мы можем вполне довериться. Он переоденется и будет какое-то время наблюдать за воротами монастыря. Если приедут посланцы кардинала, он не двинется с места; если приедет д’Артаньян со своими друзьями, он немедленно проводит их к нам.
– Разве он их знает?
– Без сомнения: он ведь много раз видел д’Артаньяна у меня.
– О да, да, ваша правда! Итак, всё пока складывается удачно, всё к лучшему, но только, прошу, уедем не очень далеко отсюда.
– За семь или восемь лье самое большее. Мы остановимся у границы и при первых же признаках опасности уедем из Франции.
– А до тех пор что же делать?
– Ждать.
– А если они скоро приедут?
– Карета моего брата будет здесь раньше.
– А если я буду где-нибудь далеко от вас в ту минуту, когда за вами приедут? Например, если я буду обедать или ужинать в это время?
– Вот что сделайте…
– Что?
– Скажите вашей доброй настоятельнице, что вы не хотите расставаться со мной, и попросите у неё позволения обедать вместе со мной.
– Даст ли она это позволение?
– Что же она может иметь против этого?
– О, если так, отлично; таким образом мы не расстанемся ни на минуту.
– Так пойдите же к ней и попросите её об этом. Я чувствую тяжесть в голове и пойду немного прогуляться по саду.
– Идите, но где я найду вас?
– Здесь же, через час.
– Здесь, через час. О, благодарю вас, вы так добры!
– Как же мне не принять участие в вас? Если бы даже вы и не были так очаровательны, то разве вы не друг одного из моих лучших друзей?
– Милый д’Артаньян! О, как он будет вам благодарен!
– Надеюсь! Ну, теперь, когда мы обо всём условились, спустимся вниз.
– Вы пойдёте в сад?
– Да.
– Ступайте по этому коридору, а затем по маленькой лестнице – вы как раз туда выйдете.
– Отлично, моя милая, благодарю.
И обе женщины расстались, обменявшись улыбками.
Миледи сказала правду: у неё действительно болела голова, потому что её замыслы были ещё не вполне ясны и бродили в её голове, образуя сумятицу. Ей необходимо было на некоторое время остаться одной, чтобы привести свои мысли в порядок. Будущее представлялось ей ещё смутно, но ей нужно было только немного спокойствия и уединения, чтобы придать своим неясным планам вполне определённую, чёткую форму.
Прежде всего нужно было как можно скорее увезти мадам Бонасье, спрятать её в надёжном месте и в случае неудачи держать её заложницей. Миледи на минуту сама устрашилась исхода этой ужасной борьбы, в которой её враги выказывали столько же упорства, сколько она вкладывала в неё ожесточения.
К тому же она чувствовала, как чуткие натуры предвосхищают приближение грозы, что конец этот близок и должен быть ужасен.
Итак, главное для миледи, как мы уже сказали, было держать мадам Бонасье в своих руках. Мадам Бонасье была для д’Артаньяна всем. Её жизнь была для него дороже собственной, потому что это была жизнь любимой женщины. Если бы счастье отвернулось от миледи и она потерпела бы неудачу, мадам Бонасье могла бы быть средством для ведения переговоров и обеспечила бы возможность добиться для себя выгодных условий.
