Бонасье поцеловала руки королевы, спрятала письмо за корсаж и скрылась с лёгкостью птицы.
Через десять минут она была дома. Как она и говорила королеве, она ещё не видела своего мужа после его освобождения и не могла знать о перемене его отношения к кардиналу, перемене, укрепившейся в нём после двух или трёх посещений графа Рошфора, который сделался лучшим другом Бонасье и уверил его без труда, что похищение его жены было не следствием какого-то злого умысла, а лишь политической предосторожностью.
Она застала Бонасье одного. Бедняга с трудом наводил порядок в доме, мебель в котором была изломана, шкафы стояли пустые, ибо правосудие не принадлежит к тем вещам, о которых царь Соломон говорил, что они не оставляют по себе следов. Служанка исчезла сразу же после ареста её господина. Бедная девушка так испугалась, что пустилась без оглядки из Парижа в Бургундию, на свою родину.
Достойный галантерейщик тотчас же по возвращении домой уведомил жену о благополучном своём возвращении. Жена передала ему, что первую же свободную от службы минуту она посвятит свиданию с ним.
Эта минута заставила себя ждать пять дней, что при всяких других обстоятельствах показалось бы Бонасье слишком долгим сроком. Но свидания с кардиналом и визиты Рошфора дали ему обильную пищу для размышлений, а, как известно, ничто так не сокращает время, как размышления.
Кроме того, мысли Бонасье были все розовые. Рошфор называл его своим другом, своим дорогим Бонасье и беспрестанно твердил ему, что кардинал весьма уважает его. Лавочник видел себя уже на пути к почестям и богатству.
Госпожа Бонасье также размышляла, но, надо сказать, отнюдь не о честолюбии. Мысли её беспрестанно обращались к красивому молодому человеку, столь храброму и казавшемуся таким влюблённым. Выйдя в восемнадцать лет замуж за Бонасье, живя всегда среди друзей своего мужа, мало способных внушить какое-либо чувство молодой женщине, обладавшей сердцем более возвышенным, чем у большинства людей её звания, госпожа Бонасье оставалась недоступна для пошлых ухажёров. Но в те времена титул дворянина имел большое обаяние для среднего сословия, а д’Артаньян был дворянин. Кроме того, он носил гвардейский мундир, который после мушкетёрского нравился дамам больше всех других. Мы повторяем, он был красив, молод, отважен, говорил о любви как человек, который любит и жаждет любви. Этого было более чем достаточно, чтобы вскружить голову двадцатитрёхлетней женщине, а мадам Бонасье как раз вступила в этот счастливый возраст.
Поэтому оба супруга, хотя они не виделись уже больше недели и хотя в это время в их жизни произошли важные события, встретились, поглощённые своими заботами. Тем не менее господин Бонасье выказал искреннюю радость и встретил жену с распростёртыми объятиями.
Госпожа Бонасье подставила мужу лоб для поцелуя.
– Нам надо поговорить, – сказала она озабоченно.
– О чём это? – удивлённо спросил Бонасье.
– Мне нужно сказать вам нечто очень важное.
– Я тоже должен задать вам несколько серьёзных вопросов. Объясните мне, пожалуйста, ваше похищение.
– Сейчас речь не об этом, – перебила его госпожа Бонасье.
– А о чём же? О моём аресте?
– Я узнала о нём в тот же день. Но так как вы не виновны ни в каком преступлении, так как вы не участвовали ни в какой интриге и не знали ничего такого, что могло бы компрометировать или вас, или кого бы то ни было, то этому событию я не придала серьёзного значения.
– Вам легко говорить, сударыня, – возразил Бонасье, обиженный тем, что жена принимает в нём так мало участия, – а известно ли вам, что я целые сутки просидел в Бастилии?
– Сутки проходят быстро. Оставим эту тему и поговорим о том, что меня к вам привело.
– Как что вас ко мне привело? Разве не желание увидеть мужа, с которым вы были разлучены целых восемь дней? – спросил галантерейщик, задетый за живое.
– Конечно, прежде всего это, а затем и другое.
– Говорите!
– Нечто чрезвычайно важное, от чего зависит, быть может, всё наше будущее благосостояние.
– Наше положение весьма изменилось с тех пор, как я вас видел, госпожа Бонасье, в последний раз. И я не буду удивлён, если через несколько месяцев оно станет предметом зависти для многих.
– Да, особенно же если вы последуете наставлениям, которые я собираюсь вам дать.
– Мне?
– Да, вам. Представляется возможность сделать доброе и святое дело и вместе с тем нажить много денег.
Мадам Бонасье знала, что, заговорив с мужем о деньгах, она заденет его слабую струну.
Но госпожа Бонасье не знала, что человек, будь он даже простой лавочник, поговорив десять минут с кардиналом Ришелье, делается совершенно другим человеком.
– Нажить много денег? – протянул Бонасье, выпятив губы.
– Да, много.
– А сколько примерно?
– Может быть, тысячу пистолей.
– Стало быть, то, о чём вы собираетесь просить меня, очень важно?
– Да.
– Что же нужно сделать?
– Вы тотчас же отправитесь в путь. Я вам дам бумагу, которую вы ни в каком случае не выпустите из рук и передадите по назначению.
– А куда я поеду?
– В Лондон.
– Я! В Лондон! Вы надо мной смеётесь. У меня нет никаких дел в Лондоне.
