– Мою любовь к вам. Говорите, приказывайте: что надо делать?
– Боже мой, боже мой, – прошептала молодая женщина, – могу ли я вам доверить такую тайну? Ведь вы почти ребёнок!
– Я вижу, что вам кто-нибудь должен за меня поручиться.
– Сознаюсь, что это меня очень успокоило бы.
– Знаете вы Атоса?
– Нет.
– Портоса?
– Нет.
– Арамиса?
– Нет. Кто эти господа?
– Королевские мушкетёры. Знаете вы господина де Тревиля, их капитана?
– О да, его я знаю, правда, не лично, но королева о нём часто говорила как о храбром и благородном дворянине.
– Вы не боитесь, что он выдаст вас кардиналу, не правда ли?
– О нет, конечно.
– В таком случае откройте ему вашу тайну и спросите, можно ли её мне доверить, как бы важна, драгоценна и страшна она ни была.
– Но эта тайна не моя, я не могу открыть её.
– Хотели же вы её открыть своему мужу, – заметил д’Артаньян с досадой.
– Как доверяют письмо дуплу дерева, крылу голубя, ошейнику собаки.
– Вы видите, однако, что я вас люблю.
– Вы это говорите.
– Я честный человек!
– Я этому верю.
– Я храбр!
– О, в этом я убеждена.
– Так испытайте меня.
Мадам Бонасье смотрела на молодого человека, всё ещё колеблясь. Но в глазах его был такой огонь, в голосе такая убеждённость, что всё это побуждало её довериться ему. К тому же она была в одном из тех положений, когда приходится рисковать всем ради всего: королеву могла погубить как излишняя доверчивость, так и излишняя осторожность. Наконец, сознаемся, что невольное чувство, питаемое ею к юному покровителю, побудило её решиться.
– Послушайте, – сказала она ему, – я уступаю вашим уверениям и полагаюсь на вас. Но клянусь вам Богом, который нас слышит, что если вы предадите меня, то даже если мои враги и простят меня, то я покончу с собой, обвиняя вас в моей смерти.
– А я клянусь Богом, – сказал д’Артаньян, – что если меня схватят при исполнении ваших приказаний, я умру, но не скажу и не сделаю ничего, что могло бы кому бы то ни было повредить.
Тогда молодая женщина сообщила ему страшную тайну, часть которой он уже случайно узнал на мосту у Самаритянки.
Это было их взаимное объяснение в любви.
Д’Артаньян сиял от гордости и счастья. Эта тайна, которой он обладал, эта женщина, которую он любил, её доверие и любовь превращали его в исполина.
– Я еду, – сказал он, – еду тотчас.
– Как, вы едете?! – вскричала мадам Бонасье. – А ваш полк? Ваш капитан?
– Клянусь, вы заставили меня забыть обо всём этом, дорогая Констанция. Да, вы правы, мне нужен отпуск.
– Опять препятствие! – с грустью прошептала мадам Бонасье.
– О, это препятствие, – вскричал д’Артаньян после короткого размышления, – я преодолею, будьте покойны!
– Каким образом?
– Я сегодня же вечером отправлюсь к де Тревилю и попрошу его испросить мне эту милость у своего зятя, господина Дезессара.
– Тогда другое дело…
– Что? – спросил д’Артаньян, видя, что мадам Бонасье не решается продолжить.
– У вас, может, нет денег?
– Может – лишнее слово, – сказал д’Артаньян, улыбаясь.
– В таком случае, – продолжала мадам Бонасье, открывая шкаф и доставая мешочек, который за полчаса перед тем так любовно ласкал её супруг, – возьмите этот мешочек.
– Деньги кардинала? – вскричал со смехом д’Артаньян, который, как мы помним, благодаря снятым половицам не упустил ни слова из разговора между Бонасье и его женой.
– Мешок кардинала, – отвечала мадам Бонасье, – как видите, его вид довольно внушителен.
– Чёрт возьми! – воскликнул д’Артаньян. – Это будет вдвойне забавно: спасти королеву с помощью денег его высокопреосвященства!
– Вы славный и любезный молодой человек, – сказала мадам Бонасье. – Поверьте, что королева не останется неблагодарной.
– О, я уже и без того вознаграждён! – вскричал д’Артаньян. – Я вас люблю, – вы мне позволяете сказать вам это, в этом уже больше счастья, чем я смел надеяться.
– Тише! – вдруг сказала мадам Бонасье, вздрогнув.
– Что?
– На улице разговаривают.
– Это голос…
– …моего мужа. Да, я узнаю!
Д’Артаньян побежал к двери и запер её на задвижку.
– Он не войдёт, пока я не уйду, – сказал он. – А когда я уйду, то вы ему откроете.
– Но я тоже должна была уже уйти. И как объяснить пропажу этих денег, если я останусь тут?
– Вы правы, вам тоже надо уйти.
– Уйти? Но как? Если мы выйдем, нас увидят.
– В таком случае надо подняться ко мне.
– Ах! – вскричала мадам Бонасье, – вы говорите это таким голосом, что я не решаюсь…
Мадам Бонасье произнесла эти слова со слезами на глазах. Д’Артаньян увидел эти слёзы и, взволнованный, растроганный, бросился к её ногам.
– У меня вам ничто не грозит, как в храме, – сказал он. – Даю вам слово дворянина.
– Идёмте, я верю вам, мой друг.
Д’Артаньян осторожно отодвинул задвижку, и оба, лёгкие, как тени, скользнули через внутреннюю дверь в коридор, бесшумно поднялись по лестнице и вошли в комнату д’Артаньяна.
Возвратившись к себе, молодой человек для вящей безопасности загородил дверь. Потом они оба приблизились к окну и через щель в ставне увидели Бонасье, разговаривавшего с каким-то человеком в плаще.
Увидев человека в плаще, д’Артаньян подскочил и, обнажив до половины шпагу, бросился к дверям.
Это был мёнский незнакомец.
