Но хотя первым позвали ювелира, сначала явился секретарь. Это было и понятно – он жил во дворце. Он застал Бекингема сидящим за столом в спальне и пишущим собственноручно какие-то приказания.
– Господин Джексон! – сказал ему Бекингем. – Вы тотчас отправитесь к лорду-канцлеру и передадите ему, что я поручаю ему исполнить эти приказания. Я желаю, чтобы они были немедленно опубликованы.
– А если лорд-канцлер станет меня спрашивать о поводах, которые послужили причиной для принятия столь чрезвычайных мер, что я ему отвечу?
– Что так мне угодно и что я не должен никому отдавать отчёта.
– Должен ли лорд-канцлер дать такой ответ его величеству, – спросил секретарь с улыбкой, – если бы его величество выразил желание узнать, почему ни одному кораблю не дозволено выйти из британских портов?
– Вы правы, – ответил Бекингем, – в таком случае пусть лорд-канцлер скажет королю, что я решил объявить войну и что эта мера – моё первое враждебное действие против Франции.
Секретарь поклонился и вышел.
– Таким образом, с этой стороны мы можем быть спокойны, – сказал Бекингем, обращаясь к д’Артаньяну. – Если подвески ещё не отосланы во Францию, то они прибудут только после вас.
– Каким образом?
– Я наложил запрет на выход в море всех судов, находящихся в эту минуту в портах его величества, и без особого разрешения ни одно из них не смеет сняться с якоря.
Д’Артаньян с изумлением смотрел на этого человека, который неограниченную власть, дарованную ему королевским доверием, поставил на службу своей любви. Бекингем по выражению лица молодого человека понял его мысли и улыбнулся.
– Да, – сказал он, – да! Моя настоящая королева – Анна Австрийская. Одно её слово, и я изменил бы своему отечеству, своему королю, своему богу. Она попросила меня не посылать помощь ла-рошельским протестантам, которую я им обещал, и я это сделал. Я нарушил своё слово, но я исполнил её желание. Скажите, не щедро ли я вознаграждён за своё повиновение, потому что этому повиновению я обязан её портретом.
Д’Артаньян в который раз удивился, на каких тонких и невидимых нитях висит подчас судьба народа и жизни многих людей.
Он был глубоко погружён в размышления, когда явился ювелир. Это был ирландец, весьма искусный в своём деле, который сам признавался, что ежегодно зарабатывает по сто тысяч фунтов на заказах герцога Бекингема.
– Господин О’Рейли, – обратился к нему герцог, вводя его в часовню, – посмотрите на эти алмазные подвески и скажите мне, сколько стоит каждая из них.
Ювелир бросил беглый взгляд на изящную отделку, рассчитал среднюю стоимость камней, после чего уверенно ответил:
– Полторы тысячи пистолей каждая, милорд.
– Сколько дней понадобится, чтобы сделать две таких подвески? Вы видите, тут недостаёт двух.
– Восемь дней, милорд.
– Я заплачу по три тысячи пистолей за штуку, они нужны мне послезавтра.
– Будут готовы, милорд.
– Вам нет цены, вы сами сокровище, господин О’Рейли. Но это ещё не всё: подвески эти я не могу доверить никому; они должны быть сделаны здесь же, во дворце.
– Невозможно, милорд, только я могу сделать их так, чтобы не было заметно различия между старыми и новыми.
– Следовательно, любезный господин О’Рейли, вы мой пленник и если бы даже теперь хотели выйти из моего дома, то не могли бы. Итак, покоритесь вашей участи. Назовите мне ваших подмастерьев, которые вам нужны, и укажите, какие они должны принести инструменты.
Ювелир хорошо знал герцога. Он знал, что всякое возражение было бы бесполезно, а потому он тотчас же покорился участи.
– Можно мне будет известить жену? – лишь спросил он.
– О, вам можно даже видеться с нею, любезный господин О’Рейли. Ваш плен не будет тягостным, будьте покойны. А так как всякое беспокойство требует вознаграждения, то вот, сверх платы за подвески, чек на тысячу пистолей, чтобы вы не слишком болезненно переживали скуку, в которую я вас ввергаю.
Д’Артаньян не мог прийти в себя от изумления при виде этого министра, который так свободно распоряжался людьми и миллионами.
Ювелир же написал жене, присовокупил чек на тысячу пистолей и просил её прислать ему лучшего из его подмастерьев, ассортимент алмазов, вес и названия которых он указывал, а также необходимые инструменты.
Бекингем провёл ювелира в предназначенную ему комнату, которая за полчаса обращена была в мастерскую. Затем он поставил у каждой из дверей по часовому, приказав не пропускать никого, кроме его камердинера Патрика. Излишним было бы говорить, что ювелиру О’Рейли и его помощнику было строжайше запрещено выходить под каким бы то ни было предлогом.
Распорядившись таким образом, герцог обратился к д’Артаньяну.
– Теперь, молодой мой друг, – сказал он, – Англия принадлежит нам. Что вам угодно? Чего вы желаете?
– Постель, – отвечал д’Артаньян, – потому что, признаюсь, теперь она мне нужнее всего.
Бекингем велел отвести д’Артаньяну комнату рядом со своей. Он хотел, чтобы молодой человек был под рукой не потому, что ему не доверял, а потому, что хотел с ним беспрестанно говорить о королеве.
