Король подозвал кардинала.
– Что это значит, господин кардинал? – спросил король строгим голосом.
– Это значит, ваше величество, – отвечал кардинал, – что я хотел поднести эти подвески её величеству и, не смея предложить их ей сам, избрал этот способ.
– Я тем более благодарна вашему высокопреосвященству, – отвечала Анна Австрийская с улыбкой, доказывавшей, что она не введена заблуждение этой хитроумной любезностью, – что я уверена: эти две подвески стоят вам столько же, сколько все двенадцать стоили его величеству.
Затем, поклонившись королю и кардиналу, королева направилась в комнату, в которой одевалась и должна была опять переодеться.
Внимание, которое в начале этой главы мы должны были уделить знатным особам, выведенным нами на сцену, несколько удалило нас от того, кому Анна Австрийская обязана была неслыханным торжеством своим над кардиналом и который, смущённый, никому не известный, затерялся в толпе, собравшейся у одной из дверей, и смотрел оттуда на эту сцену, понятную только четверым: королю, королеве, кардиналу и ему.
Королева вернулась в свою комнату, и д’Артаньян уже готовился уйти, как вдруг почувствовал, что кто-то слегка касается его плеча. Он обернулся и увидел молодую женщину, которая знаком звала его за собой. У этой молодой женщины была на лице чёрная бархатная полумаска, но, несмотря на эту предосторожность, принятую, впрочем, скорее для других, нежели для него, он тотчас узнал своего обычного проводника, лёгкую и остроумную госпожу Бонасье.
Накануне они только мельком виделись у швейцара Жермена, куда д’Артаньян велел её вызвать. Молодая женщина так торопилась передать королеве счастливую весть о благополучном возвращении гонца, что наши любовники едва успели перемолвиться несколькими словами. Итак, д’Артаньян последовал за Бонасье, движимый двойным чувством – любовью и любопытством. Всю дорогу и по мере того, как коридоры становились всё более пустынными, д’Артаньян хотел остановить молодую женщину, схватить её, полюбоваться ею хотя бы одну минуту; но, живая, как птичка, она всякий раз ускользала из его рук, и когда он пытался говорить, то её палец, приложенный к его губам повелительным и полным прелести движением, напоминал ему, что он находится под властью, которой должен повиноваться слепо и которая воспрещает ему хотя бы малейшую жалобу.
Наконец, миновав многочисленные ходы и переходы, госпожа Бонасье отворила дверь и ввела молодого человека в тёмный кабинет. Там она сделала новый знак молчания и, отворив вторую дверь, скрытую за занавесью, из-за которой вдруг хлынул яркий свет, исчезла.
Д’Артаньян остался неподвижен и недоумевал, где он. Но вскоре луч света, проникавший из соседней комнаты, тёплый, благовонный воздух, доносившийся оттуда, разговор двух или трёх женщин, изъяснявшихся почтительно и в то же время изящно, – всё это навело его на мысль, что он находится в комнате, смежной с комнатой королевы.
Молодой человек стоял в темноте и ждал.
Королева казалась весёлой и счастливой, что, по-видимому, весьма удивляло окружающих, привыкших видеть её почти всегда печальной. Королева объясняла свою весёлость великолепием праздника, тем удовольствием, которое доставил ей балет, а так как королеве нельзя противоречить, плачет она или смеётся, то все восхваляли любезность господ старшин города Парижа.
Хотя д’Артаньян и не знал королевы, однако он вскоре отличил её голос от других голосов, сначала по лёгкому иностранному акценту, а затем по повелительным интонациям, которые невольно сказываются в монарших словах.
Он слышал, как она то приближалась к открытой двери, то удалялась от неё, и два-три раза видел даже чью-то тень, закрывшую свет.
И вдруг чья-то рука, восхитительная по своим очертаниям, просунулась сквозь драпировку. Д’Артаньян понял, что это его награда. Он бросился на колени, схватил эту руку и почтительно коснулся её губами. Затем рука исчезла, оставив на его ладони какой-то предмет, в котором он узнал перстень. Дверь тотчас же закрылась, и д’Артаньян остался в полной темноте.
Д’Артаньян надел перстень на палец и стал снова ждать. Было очевидно, что не всё ещё закончилось. После награды за преданность должна была последовать награда за любовь. К тому же балет был позади, но вечер едва начался. Ужин был назначен на три часа, а часы Святого Иоанна недавно пробили три четверти третьего.
И действительно, шум голосов в соседней комнате стал понемногу стихать, потом удаляться. Наконец дверь комнаты, в которой ожидал д’Артаньян, отворилась и в неё быстро вошла мадам Бонасье.
– Вы! Наконец! – вскричал д’Артаньян.
– Молчите! – сказала молодая женщина, зажимая ему рот рукой. – Молчите! И ступайте той же дорогой, которой пришли.
– Но где и когда я вас увижу? – вскричал д’Артаньян.
– Это вы узнаете из записки, которую найдёте у себя дома. Идите, идите!
При этих словах она открыла дверь в коридор и толкнула д’Артаньяна за порог.
Д’Артаньян повиновался, как ребёнок, без прекословия и сопротивления, и это доказывало, что он был действительно влюблён.
