Д’Артаньян вернулся домой бегом, и хотя был уже четвёртый час утра, а ему пришлось миновать самые опасные места Парижа, у него, однако, не произошло неприятных встреч. Судьба, как известно, бережёт пьяных и влюблённых.
Входная дверь была приоткрыта. Д’Артаньян поднялся по лестнице и постучался негромко особенным образом, как было условлено между ним и его лакеем. Планше, которого он отослал из ратуши двумя часами раньше, велев ему ждать дома, открыл ему дверь.
– Приносили мне письмо? – с живостью спросил д’Артаньян.
– Никто не приносил, – отвечал Планше, – но есть письмо, которое пришло само собой.
– Что ты хочешь этим сказать, дурак?
– Я хочу сказать, что, вернувшись домой, я нашёл у вас в спальне на столе письмо, хотя ключ от квартиры был у меня в кармане.
– Где же это письмо?
– Я оставил его там, где оно было. Неестественное дело, чтобы письма приходили к людям сами собой. Добро бы ещё окошко было открыто или хоть полуотворено, а то ведь нет – оно было наглухо заперто. Берегитесь, сударь: тут, верно, кроется какая-нибудь чертовщина.
Молодой человек бросился в комнату и вскрыл письмо; оно было от мадам Бонасье и содержало следующее:
Читая это письмо, д’Артаньян чувствовал, как его сердце то расширяется, то сжимается в сладостной судороге, которая терзает и нежит сердце влюблённых.
Это была первая записка, которую он получал, первое свидание, которое ему назначили. Сердце его, полное радостного опьянения, замирало на пороге земного рая, называемого любовью.
– Ну что, сударь, – сказал Планше, видя, что его хозяин то краснеет, то бледнеет, – что? Разве я не угадал, что тут дело неладно?
– Ошибаешься, Планше, – отвечал д’Артаньян, – и в доказательство вот тебе экю, который ты можешь пропить за моё здоровье.
– Благодарю вас за экю и обещаю в точности исполнить ваше поручение; но всё-таки письма, которые попадают в запертый дом…
– …падают с неба, друг мой, падают с неба.
– Так вы довольны, сударь? – спросил Планше.
– Дорогой Планше, я счастливейший из людей.
– А могу ли я воспользоваться вашим счастьем, чтобы идти спать?
– Да, ступай.
– Да снизойдёт на вас благословение небесное. Но всё-таки это письмо…
И Планше вышел, покачивая головой с видом сомнения, которое не разрешила даже щедрость д’Артаньяна.
Оставшись один, д’Артаньян читал и перечитывал письмо, затем двадцать раз перецеловал эти строки, написанные рукой его прекрасной возлюбленной. Наконец он лёг, заснул и видел золотые сны.
В семь часов утра он встал и позвал Планше, который по второму зову отпер дверь, с лицом, ещё носившим следы вчерашних тревог.
– Планше, – сказал ему д’Артаньян, – я ухожу, может быть, на весь день, так что ты свободен до семи часов вечера. Но в семь часов вечера будь наготове с двумя лошадьми.
– Видно, мы опять хотим, чтобы нам изрешетили шкуру! – сказал Планше.
– Ты возьмёшь свой мушкет и пистолеты.
– Ну, что я говорил? – вскричал Планше. – Вот! Я так и знал: проклятое письмо!
– Да успокойся же, дурень; дело идёт всего-навсего о прогулке.
– Да, вроде последнего увеселительного путешествия, где пули сыпались градом и на каждом шагу росли капканы.
– Впрочем, если вы боитесь, Планше, – сказал д’Артаньян, – я поеду без вас. Лучше ехать одному, чем со спутником, который дрожит от страха.
– Вы меня обижаете, – сказал Планше, – вы, кажется, видели меня в деле.
– Да; но я думал, что ты истощил всю свою храбрость за один раз.
– Вы увидите, что при случае у меня она ещё найдётся. Только прошу вас, сударь, не слишком щедро её расходовать, если хотите, чтобы её у меня хватило надолго.
– А на нынешний вечер её ещё хватит?
– Надеюсь.
– Ну, так я на тебя рассчитываю.
– В назначенный час я буду готов. Но мне казалось, что у вас в гвардейской конюшне только одна лошадь?
– Пока, может быть, и одна, но вечером будет четыре.
– Так мы, стало быть, ездили за лошадьми?
– Вот именно, – сказал д’Артаньян.
И, сделав Планше предостерегающий знак, он вышел.
