У дверей дома д’Артаньян увидел Бонасье. Д’Артаньян хотел пройти мимо, не заговаривая с галантерейщиком, но тот поклонился так приветливо и кротко, что жильцу пришлось не только ответить на поклон, но и вступить в беседу. Да и как не быть снисходительным к мужу, жена которого назначила вам в этот вечер свидание в Сен-Клу! Д’Артаньян приблизился с самым любезным видом, на какой только был способен. Разговор, естественно, коснулся тюремного заключения бедняги. Бонасье, который не подозревал, что д’Артаньян слышал весь его разговор с человеком из Мёна, поведал своему молодому жильцу о жестокости этого чудовища де Лафема, которого называл не иначе как палачом кардинала и долго распространялся о Бастилии, затворах, замках, отдушинах, решётках и орудиях пыток.
Д’Артаньян слушал его с примерным терпением, а когда тот закончил, спросил:
– А относительно вашей жены, Бонасье, узнали ли вы, кто её похитил? Ведь я не забыл, что этому неприятному случаю я обязан удовольствием знакомства с вами.
– О, – отвечал Бонасье, – этого они мне, разумеется, не сказали. А жена моя клянётся, что она не знает. А вы, – продолжал Бонасье с самым простодушным видом, – где вы были все эти дни? Я не видел ни вас, ни ваших друзей, и, надо думать, не на парижской мостовой вы набрали всю ту пыль, которую вчера Планше счищал с ваших сапог?
– Точно так, любезный Бонасье, мы с друзьями сделали маленькое путешествие.
– А далеко ли?
– О нет, всего каких-нибудь сорок лье. Мы проводили господина Атоса в Форж на воды, приятели мои там и остались.
– А вы вернулись, не так ли? – сказал Бонасье с самым лукавым видом. – Таким красавцам, как вы, любовницы не дают долгих отпусков и вас с нетерпением ждали в Париже, верно?
– Что же, – сказал, смеясь, молодой человек, – должен в этом признаться. Тем более, любезный Бонасье, что от вас, я вижу, ничего не скроешь. Да, меня ждали, и с нетерпением.
Лёгкое облако прошло по челу Бонасье, но такое лёгкое, что д’Артаньян его не заметил.
– И вас вознаградят за вашу поспешность? – продолжал Бонасье слегка изменившимся голосом, на что д’Артаньян обратил не больше внимания, чем на мимолётное облако, за миг до этого омрачившее черты галантерейщика.
– Да, я вижу, вы только прикидываетесь примерным прихожанином! – сказал со смехом д’Артаньян.
– Нет, я спросил лишь для того, чтобы узнать, поздно ли вы вернётесь, – сказал Бонасье.
– К чему этот вопрос, любезный хозяин? – спросил д’Артаньян. – Вы что же, намерены меня ждать?
– Нет, но со времени моего ареста и кражи, которая случилась в моём доме, я пугаюсь всякий раз, когда открываю дверь, особенно ночью. Что вы хотите, я человек не военный!
– Ну, так не пугайтесь, если я вернусь в час, в два или в три часа ночи. Если я вообще не вернусь, тоже не пугайтесь.
На этот раз Бонасье так побледнел, что д’Артаньян не мог не заметить этого и спросил, что с ним.
– Ничего, – отвечал Бонасье, – ничего. Со времени моих несчастий я подвержен иногда внезапным обморокам, и сейчас я как будто почувствовал озноб. Не обращайте внимания, ваше дело – наслаждаться счастьем.
– В таком случае я человек деловой, потому что я действительно счастлив.
– Однако подождите, – вы ведь сказали, что это случится лишь этим вечером?
– Ну так что же? Вечер наступит, слава богу. А быть может, вы также неперпеливо ожидаете его? Быть может, сегодня вечером мадам Бонасье посетит супружеский кров?
– Мадам Бонасье сегодня несвободна, – отвечал муж серьёзным тоном, – она занята в Лувре по службе.
– Тем хуже для вас, любезный хозяин, тем хуже для вас. Когда я счастлив, я хочу, чтобы все были счастливы! Но, по-видимому, это невозможно.
И молодой человек удалился, весело смеясь шутке, которую, как он полагал, мог понять он один.
– Веселитесь, веселитесь, – отвечал Бонасье замогильным голосом.
Но д’Артаньян был уже слишком далеко, чтобы его слышать, а если бы он даже и услышал, то в том расположении духа, в котором он находился, он, вероятно, не обратил бы ни малейшего внимания на эти слова.
Он направился к дому де Тревиля. Визит его после возвращения был, как помнят, весьма коротким, и он мало что успел рассказать де Тревилю.
Д’Артаньян застал капитана в полной радости. Король и королева были к нему чрезвычайно милостивы на балу. Правда, кардинал был в высшей степени мрачен.
В час ночи кардинал удалился с бала под предлогом нездоровья. Что же касается их величеств, то они возвратились в Лувр только в шесть часов утра.
– А теперь, – сказал де Тревиль, понизив голос и оглядев внимательно комнату, чтобы удостовериться, что они действительно одни, – а теперь поговорим о вас, молодой друг мой. Ведь очевидно, что есть нечто общее между вашим счастливым возвращением, радостью короля, торжеством королевы и унижением его высокопреосвященства. Теперь берегитесь!
– Чего мне бояться, – отвечал д’Артаньян, – пока я буду иметь счастье пользоваться благоволением их величеств?
– Всего, поверьте мне. Кардинал не такой человек, чтобы забыть о злом розыгрыше, не рассчитавшись с шутником, а шутник этот, как мне кажется, некий знакомый мне гасконец.
