– Чудом, господин капитан! Должен сознаться, я получил удар шпагой в грудь и пригвоздил графа де Варда на дороге в Кале, как бабочку к обоям.
– Не было печали! Де Вард – слуга кардинала, двоюродный брат Рошфора! Знаете, любезный друг, какая мне в голову пришла мысль?
– Слушаю, капитан.
– На вашем месте я сделал бы вот что.
– А именно?
– Пока кардинал станет искать меня в Париже, я бы потихоньку отправился в Пикардию, чтобы узнать, что сталось с моими товарищами. Чёрт возьми! Они заслужили этот маленький знак внимания с вашей стороны.
– Совет прекрасный, господин капитан. Завтра же я поеду.
– Завтра? А почему не сегодня?
– Сегодня меня удерживает в Париже важное дело.
– Ах, молодой человек, молодой человек! Какая-нибудь любовная интрижка? Берегитесь, повторяю вам! Женщина погубила нас всех, сколько нас ни есть, и погубит опять, сколько нас ни будет. Послушайтесь меня, уезжайте нынче же вечером.
– Невозможно, господин капитан.
– Или вы дали слово?
– Да, господин капитан.
– Это другое дело. Но обещайте мне, что если вас сегодня ночью не убьют, то вы уедете завтра же!
– Обещаю!
– Не нужно ли вам денег?
– У меня есть ещё пятьдесят пистолей, кажется, этого довольно.
– Но товарищи ваши?
– По-моему, у них должны быть деньги. Когда мы уезжали из Парижа, у каждого из нас было по семьдесят пять пистолей в кармане.
– Увижу ли я вас перед вашим отъездом?
– Не думаю, господин капитан; разве только появятся какие-нибудь новости.
– Хорошо, тогда счастливого пути.
– Благодарю вас, господин капитан.
И д’Артаньян простился с де Тревилем, тронутый, как никогда, его отеческой заботой о своих мушкетёрах.
Он заглянул домой к Атосу, Портосу и Арамису поочерёдно. Никто из них не возвращался. Слуги их также отсутствовали, ни о тех ни о других не было никаких известий.
Он спросил бы о них у их любовниц, но он не знал ни любовницы Портоса, ни любовницы Арамиса, а у Атоса её просто не было.
Проходя мимо гвардейских казарм, д’Артаньян заглянул в конюшню: из четырёх лошадей три были на месте. Планше, не переставая изумляться, чистил их, и две были уже готовы.
– Ах, сударь, – сказал Планше, завидев д’Артаньяна, – как я рад, что вас вижу!
– В чём дело, Планше? – спросил молодой человек.
– Доверяете ли вы господину Бонасье, нашему хозяину?
– Я? Ничуточки.
– Ах, как это правильно.
– Но почему ты это спрашиваешь?
– А потому, что, пока вы с ним разговаривали, я смотрел на вас, не прислушиваясь к словам, так, знаете ли, он два или три раза менялся в лице.
– Да что ты!
– Вы этого не изволили заметить, потому что, я полагаю, заняты были письмом, которое вы получили. Но я, напротив, и без того встревоженный тем странным способом, которым это письмо попало в дом, не упустил ни одного выражения его лица.
– Каким же было его лицо?
– Это было лицо предателя.
– В самом деле?
– Кроме того, как только вы его оставили и исчезли за углом, господин Бонасье взял шляпу, запер дверь и побежал в противоположную сторону.
– Ты прав, Планше, всё это кажется и мне весьма подозрительным, и, не сомневайся, мы не станем платить ему за квартиру до тех пор, пока всё это не объяснится надлежащим образом.
– Вы опять изволите шутить, но вы сами увидите!
– Что делать, Планше? Чему быть, того не миновать.
– Так вы не отказываетесь от сегодняшней прогулки?
– Напротив, Планше; чем больше я сержусь на Бонасье, тем охотнее я иду на свидание, назначенное мне письмом, которое тебя так беспокоит.
– Если таково ваше желание…
– Непоколебимо, мой друг. Итак, в девять часов жди меня здесь, в казармах, я зайду за тобой.
Планше, видя, что нет никакой надежды заставить хозяина отказаться от его предприятия, глубоко вздохнул и принялся чистить третью лошадь. Д’Артаньян же, как человек, в сущности, осторожный, вместо того чтобы вернуться домой, отправился обедать к тому самому гасконскому священнику, который во время безденежья четырёх приятелей угостил их шоколадом.
В девять часов д’Артаньян был уже у гвардейских казарм и нашёл Планше в полной готовности. Четвёртая лошадь уже прибыла.
Планше вооружён был мушкетом и пистолетом.
У д’Артаньяна была шпага и два пистолета за поясом. Они сели на лошадей и выехали без шума. Была глубокая ночь, и никто не заметил их отъезда. Планше следовал в десяти шагах за своим господином.
Д’Артаньян миновал набережные, выехал через ворота Конферанс и направился по дороге в Сен-Клу, тогда ещё более красивой, чем стала она теперь.
Пока они были в городе, Планше почтительно соблюдал дистанцию, которую себе назначил. Но, как только дорога сделалась более пустынной и тёмной, он стал понемногу приближаться, так что по Булонскому лесу он уже ехал рядом со своим хозяином. Нельзя не признать, что в самом деле покачивание верхушек деревьев и отблески луны в тёмной чаще вызывали в нём нешуточное беспокойство. Д’Артаньян заметил, что с лакеем его происходит что-то неладное.
– В чём дело, Планше, – спросил он, – что это с вами?
– Не находите ли вы, сударь, что леса похожи на церкви?
– Почему, Планше?
– Потому что и там и там не смеешь говорить громко.
