– Почему же ты не смеешь говорить громко, Планше? Чего ты боишься?
– Да как же, сударь, боюсь, что меня услышат.
– Что тебя услышат? Да ведь наш разговор вполне благопристойный, дорогой Планше, и никто не мог бы нас за него упрекнуть.
– Ах, сударь, – продолжал Планше, возвращаясь к основной своей мысли, – брови у этого Бонасье отвратительные, да и губы неприятные.
– Охота тебе думать о Бонасье!
– Думаешь о чём можешь, а не о чём хочешь, сударь.
– Потому что ты трус, Планше.
– Сударь, не надо смешивать трусость с осторожностью. Осторожность – добродетель.
– А ты добродетелен, не правда ли, Планше?
– Посмотрите-ка, сударь, не мушкетное ли это дуло там блестит? Не нагнуть ли нам головы?
– В самом деле, – пробормотал д’Артаньян, вспомнив советы Тревиля. – Эта скотина, похоже, напугает и меня.
И он пустил лошадь рысью.
Планше следовал за своим господином точно тень и снова очутился подле него.
– Что, мы так и будем ехать всю ночь? – спросил он.
– Нет, Планше, потому что ты-то уже приехал.
– Как – я приехал? А вы, сударь?
– Я ещё проеду несколько шагов.
– И вы меня оставляете здесь одного?
– Ты трусишь, Планше?
– Нет; я только замечу, что ночь будет очень холодная, что от холода бывает ревматизм и что лакей с ревматизмом – плохой слуга, особенно для такого непоседливого господина, как ваша милость.
– Ну, если ты боишься замёрзнуть, Планше, тогда отправляйся в один из трактиров, вон там, и жди меня у ворот завтра в шесть часов утра.
– Я, сударь, проел и пропил экю, который вы мне почтительнейше пожаловали сегодня утром, так что у меня не остаётся ни гроша на тот случай, если бы я озяб.
– Вот тебе полпистоля. До завтра.
Д’Артаньян спрыгнул с лошади, бросил поводья Планше и быстро удалился, завернувшись в плащ.
– Боже мой, как мне холодно! – вскричал Планше, как только его господин скрылся из виду; и, торопясь согреться, постучался у дверей дома, имевшего все признаки придорожного кабачка.
Тем временем д’Артаньян, свернув на просёлочную дорогу, продолжал свой путь и достиг Сен-Клу. Но, вместо того чтобы следовать по главной дороге, он обошёл стороной дворец, вступил в глухой переулок и вскоре остановился около указанного ему павильона, находившегося в совершенно пустынном месте. Большая стена, к которой примыкал павильон, целиком занимала одну сторону переулка, а на другой стороне плетень скрывал от глаз прохожих небольшой сад, в глубине которого была видна бедная хижина.
Д’Артаньян пришёл на место свидания, и так как ему не было сказано, чтобы он каким-нибудь образом дал знать о своём присутствии, то он стал ждать.
Не слышно было ни малейшего шума. Можно было подумать, что находишься в ста лье от столицы. Оглядевшись кругом, д’Артаньян прислонился к плетню. За плетнём, за садом и хижиной густой туман окутывал необъятное пространство, где спал Париж, огромный город, зияющая бездна, где изредка вспыхивали и меркли светлые точки, угрюмые звёзды этого ада.
Но для д’Артаньяна всё видимое принимало радужный вид, все мысли улыбались, всякая тьма была прозрачна. Близился час свидания.
И действительно, через несколько минут колокол Сен-Клу уронил десять долгих ударов из своей широкой гудящей пасти.
В этом голосе бронзы, звучащей среди ночи, было что-то зловещее. Но каждый из этих ударов, составлявших частицу желанного часа, отзывался волнением в сердце молодого человека.
Глаза его были устремлены на маленький павильон на углу у стены, все тёмные окна которого были закрыты ставнями, кроме одного, во втором этаже.
Сквозь это окно сиял кроткий свет, серебривший трепещущие листья двух или трёх лип, разросшихся купою за оградой. Вероятно, за этим окном, так мягко освещённым, его ждала хорошенькая мадам Бонасье.
Убаюканный этой сладостной мыслью, д’Артаньян без всякого нетерпения прождал полчаса, устремив глаза на это прелестное маленькое жилище. Д’Артаньяну была видна часть потолка, золотая роспись которого наводила на мысль об изяществе всей обстановки.
На колокольне Сен-Клу пробило половину одиннадцатого.
На этот раз непонятный для самого д’Артаньяна трепет пробежал по его жилам. Может быть, он начинал зябнуть и чисто физическое ощущение принял за душевный трепет.
Потом ему пришло в голову, не было ли свидание назначено на одиннадцать часов и не ошибся ли он, читая записку.
Он подошёл поближе к окну, стал в луче света, вынул письмо из кармана и прочитал его. Он не ошибся – свидание назначено было на десять часов.
Он вернулся на прежнее место. Безмолвие и заброшенность места начали его беспокоить.
Пробило одиннадцать часов.
Д’Артаньян встревожился: не случилось ли что-нибудь с мадам Бонасье.
Он хлопнул три раза в ладони, обычный знак влюблённых. Но никто не откликнулся, даже эхо.
Тогда он с некоторой обидой подумал, что, может быть, молодая женщина заснула, дожидаясь его.
Он подошёл к стене и попытался влезть на неё. Но стена была только что оштукатурена, и д’Артаньян только напрасно обломал себе ногти.
