Было около полуночи. Надо было отыскать Планше. Д’Артаньян стучал у всех кабаков, в которых видел свет, но Планше не было ни в одном из них.
У шестого кабака д’Артаньян сообразил, что поиски его неуместны. Д’Артаньян сам назначил своему слуге явиться в шесть часов утра, и, где бы тот ни был теперь, он имел на это право.
Кроме того, молодому человеку пришло в голову, что, оставаясь вблизи того места, где происходило событие, он, может быть, что-нибудь разузнает об этом загадочном деле. Итак, как мы уже сказали, у шестого кабака д’Артаньян остановился, спросил бутылку лучшего вина, уселся в самом тёмном углу и решил дожидаться утра; однако и на этот раз надежда его обманула, и хоть он и слушал обоими ушами, но среди брани, шуток и ругательств рабочих, лакеев и извозчиков, составлявших почтенное общество, в котором он находился, не услышал ничего такого, что могло бы навести его на след бедной похищенной женщины. Поневоле ему пришлось, допив от нечего делать, а также чтобы не возбуждать подозрений, свою бутылку, усесться в углу, по возможности удобнее, и как-нибудь заснуть. Д’Артаньяну, мы помним это, было двадцать лет, а в этом возрасте сон имеет неоспоримые права и властно заявляет о них даже самым сокрушённым сердцам.
Около шести часов утра д’Артаньян проснулся с тем тягостным чувством, которое всегда бывает после дурно проведённой ночи. Он недолго приводил себя в порядок. Он ощупал себя, чтобы узнать, не обокрали ли его во время сна, и, убедившись, что перстень на пальце, кошелёк в кармане и пистолеты за поясом, встал, заплатил за вино и вышел посмотреть, не будет ли он утром счастливее в поисках своего слуги, чем ночью. И действительно, первое, что он разглядел сквозь влажный сероватый туман, был честный Планше, державший в поводу обеих лошадей и ожидавший его у дверей захудалого кабачка, мимо которого д’Артаньян накануне прошёл, даже не заподозрив о его существовании.
Вместо того чтобы отправиться прямо домой, д’Артаньян спрыгнул с лошади у дверей де Тревиля и быстро взбежал по лестнице. На этот раз он решился рассказать ему обо всём случившемся. Несомненно, Тревиль мог подать ему хороший совет, и к тому же он мог, видясь почти ежедневно с королевой, получить от её величества какие-либо сведения о бедной женщине, которая, без сомнения, расплачивалась теперь за преданность своей государыне.
Де Тревиль выслушал рассказ молодого человека с большой серьёзностью, свидетельствовавшей о том, что в этом событии он видел не только любовную интригу. Когда д’Артаньян умолк, он сказал:
– Боюсь, что тут не обошлось без кардинала.
– Но что же делать? – спросил д’Артаньян.
– Сейчас – ничего, решительно. Самое лучшее, как я уже говорил, возможно скорее уехать из Парижа. Я увижусь с королевой, расскажу ей подробности исчезновения бедной женщины, о чём она, вероятно, ничего не знает. Эти подробности наведут её на след, и к вашему возвращению я, может быть, сообщу вам добрые вести. Положитесь на меня.
Д’Артаньян знал, что де Тревиль хотя и гасконец, однако не имел привычки обещать зря: если ему случалось давать обещание, то он исполнял более обещанного. Д’Артаньян поклонился, исполненный признательности за прошлое и за будущее, а достойный капитан, принимавший, со своей стороны, живейшее участие в этом смелом и решительном молодом человеке, дружески пожал ему руку и пожелал счастливого пути.
Решившись последовать советам де Тревиля, д’Артаньян сейчас же отправился на улицу Могильщиков, чтоб присмотреть за укладкой дорожного мешка. Приближаясь к своему дому, он заметил Бонасье, который стоял на пороге. Д’Артаньяну припомнилось всё сказанное накануне осторожным Планше по поводу коварного характера хозяина, и он посмотрел на него внимательнее, чем обычно. В самом деле, кроме желтоватой бледности, указывающей на разлитие желчи, которая, впрочем, могла быть случайной, д’Артаньян заметил что-то лукавое и подлое в морщинах на его лице. Мошенник смеётся не так, как честный человек. Чистосердечный человек и лицемер плачут разными слезами. Всякое притворство есть маска, и как бы хорошо ни была пригнана эта маска, при некотором внимании её всегда можно отличить от лица.
И д’Артаньяну показалось, что Бонасье носит маску, и маску самую неприятную на вид.
Поддавшись отвращению, вызванному в нём этим человеком, он хотел пройти мимо, не заговорив, но Бонасье, как и накануне, сам окликнул его.
– Эге, молодой человек, – сказал он ему, – мы, кажется, не скучно проводим ночи! Уже семь часов утра, чёрт побери! По-моему, вы вывернули порядок наизнанку и возвращаетесь домой в тот час, когда другие выходят со двора.
– Вас нельзя обвинить в том же, Бонасье, – сказал молодой человек, – вы образец умеренного человека. Правда, тому, у кого молодая и хорошенькая жена, не нужно бегать за счастьем, счастье само приходит к нему, не так ли, Бонасье?
Бонасье побледнел как смерть, криво улыбаясь.
– Ах вы, шутник! – сказал он. – Но где это вы шатались ночью? Кажется, по просёлочным дорогам сейчас ходить плоховато?
