Я возражаю. Еще как возражаю, но не знаю, как высказать это вслух. Миссис Поллак указывает на стул рядом с учительским столом. Я сажусь и жду, когда все выйдут из класса. Тео. Кристель. Джем. Дри. Итан медлит — кажется, хочет что-то сказать. Мне? Миссис Поллак? Но потом он легонько бьет книгой по спинке моего стула и тоже выходит. Мы с миссис Поллак остаемся вдвоем. Она с беспокойством смотрит на меня. А я мечтаю лишь об одном: поскорее пережить ближайшие пять минут и не расплакаться.
Я смотрю на плакат с портретом Шекспира и цитатой внизу: «Быть или не быть, вот в чем вопрос». Нет, вопрос не в этом. «Быть или не быть» от нас не зависит.
— Я ничего не сделала, — говорю я и только потом понимаю, что меня никто ни в чем не обвиняет.
Миссис Поллак совсем на меня не сердится. Я — очевидная жертва. Но лучше ярость, чем слезы. Ярость не так унизительна. Ярость больше подходит к той волне наплевательского отношения к мнению окружающих, которая, как утверждает Агнес, исходит от моей скромной персоны.
Миссис Поллак отодвигает свой стул и садится на него верхом, лицом к спинке. Она тоже хочет казаться крутой и беспечной. Как будто она не учительница, а моя одноклассница.
— Я просто хотела спросить, как у тебя дела. Может, есть что-то такое, о чем бы ты хотела поговорить? — произносит она.
— Нет. — Я вытираю нос тыльной стороной ладони. Глаза уже щиплет от слез, но они еще не пролились. Не пролились, но на грани. Если я когда-нибудь сяду писать мемуары, так их и назову:
— Не всем легко дается переход в новую школу.
— У меня все хорошо.
— Мне неприятно это говорить, но в твоем возрасте именно девочки бывают особенно жестокими.
— У меня все хорошо.
— Я не знаю, что делать. Я, конечно, могла бы поговорить с директором. На этот счет у нас строгие правила. Мы проводим политику нетерпимости к издевательствам в школе.
— У меня все хорошо.
— Но что-то мне подсказывает, что этим я только все испорчу. Отец Джем — один из крупнейших спонсоров школы, и…
— Нет, правда. У меня все хорошо.
Она выжидающе смотрит на меня. Чего она от меня ждет?
— Ты не давала ей повода так тебя обзывать? Я просто хочу разобраться. — Она кладет подбородок на руки, лежащие на спинке стула. Типа
— Вы спрашиваете меня, не заслужила ли я, чтобы Джем обозвала меня сучкой, шлюхой и жирной коровой? Вы серьезно? Вы вообще понимаете, о чем спрашиваете? — Я забыла, что от этой женщины зависит одна шестая часть моих баллов для подготовительных тестов в колледж, что, если я с ней рассорюсь, я могу в будущем лишиться стипендии. Мне надо быть милой, белой и пушистой, но, как оказалось, ярость не только желательнее, но и проще. Естественное состояние организма.
— Я не имела в виду… прошу прощения, я просто пытаюсь понять… — Миссис Поллак сидит со страдальческим видом, как будто это она еле сдерживает слезы. Как будто это она грохнулась на глазах у всего класса и ударилась носом о парту.
— Мой ответ — нет. В этой школе ко мне никто не прикасался, никто из парней. На самом деле, не только в школе, но и вообще… в том смысле, в каком меня можно было бы назвать шлюхой и сучкой. Что касается «жирной коровы», это чисто субъективно. — Если бы я не была так расстроена, я бы порадовалась, что в кои-то веки сразу нашла правильные слова и сказала именно то, что хотела сказать. Но мне не хочется радоваться. Мне хочется убежать без оглядки. — Вам показать заключение гинеколога? Это можно устроить.
— Нет, ты не так поняла. Я не имела в виду…
— У вас все? — перебиваю я.
Да пошла она к черту. Высший балл в Вуд-Вэлли мне в любом случае не светит. О стипендии в колледже можно забыть. Зато как минимум одна тайна раскрыта: Джем может делать и говорить что угодно, потому что ее папа, по сути, содержит всю школьную администрацию. Налоговые махинации себя окупают.
— Я просто пытаюсь помочь, — говорит миссис Поллак. — Я не хочу сделать хуже…
Но я не слышу окончания фразы, потому что уже выбегаю из класса.
Я иду, склонив голову. Тридцать шагов до машины.
— Привет. У тебя все нормально?
