Сегодня, когда мы встретились в коридоре, он опять со мной не поздоровался. Только отсалютовал телефоном. Я уговариваю себя, что он просто боится испортить наш непрерывный письменный разговор. Но сама в это не верю. А значит, могу и солгать.
Я: Обещаю.
Я захожу в магазин. За прилавком сидит миссис Сандлер. Слава богу, мне не придется сегодня работать с Лиамом. Хоть какая-то радость. Вместо приветствия она вручает мне коробку с книгами и просит расставить их по полкам.
— Конечно, — говорю я и начинаю выкладывать книги из коробки. Целая куча самоучителей по управлению финансами. «Как стать миллионером: быстро и наверняка». «Всколыхни рынок». «Деньги прямо сейчас». Я иду к стеллажу, на который мама Лиама прилепила табличку «Разбогатей уже сегодня!», и расставляю книги в алфавитном порядке по авторам. Думаю, не взять ли одну из них для папы, но потом вспоминаю, что (1) мы с ним не разговариваем и (2) он сам может написать книжку о том, как стремительно обогатиться. Тоненькую брошюрку. «Женись на богатой». Коротко и по существу.
— Мне нравится твой деловой настрой, — говорит миссис Сандлер, потому что я управляюсь быстро.
Все, что угодно, лишь бы чем-то себя занять. Она улыбается мне. У них с Лиамом одинаковые улыбки. Я работаю здесь уже больше месяца, но никак не запомню ее имя. Про себя я называю ее мамой Лиама или миссис Сандлер. Думаю, если встречу ее на улице, вне магазина, я ее не узнаю. Она похожа на мам моих одноклассников в Чикаго: не то чтобы не следит за собой, но и не молодится, стремясь сохранить красоту любой ценой. Настоящая мама, а не стареющая актриса.
Я пытаюсь представить себе улыбку Калеба и вдруг понимаю, что ни разу не видела, как он улыбается. Наверное, так и должно быть. КН в моем представлении человек неулыбчивый. Зато я с легкостью вспоминаю улыбку Итана — открытую, солнечную улыбку, которая полностью преображает его лицо. Кажется, я становлюсь одержимой Итаном. Пора лечиться.
— У тебя все хорошо? А то у тебя такой вид… тушь размазалась, — говорит миссис Сандлер и протягивает мне бумажную салфетку. — Хочешь об этом поговорить?
Черт! Я забыла, что утром накрасила глаза. Несмотря на мои категорические протесты и заявления, что я не дружу с макияжем, Агнес клятвенно пообещала, что два-три взмаха кисточкой у ресниц — и моя жизнь изменится, словно по волшебству. Волшебство не сработало, и теперь просто не очень понятно, где синяки, а где потеки туши.
— Не хочу.
Интересно, а как миссис Сандлер относится к девушке своего сына? Она вообще ее видела? Должен Лиам держать дверь своей комнаты нараспашку, когда к нему приходит подруга? Что-то я сомневаюсь. Дремучие правила Среднего Запада не действуют в просвещенном Лос-Анджелесе, где подростки в открытую курят травку, разъезжают на дорогущих машинах и имеют родителей, готовых выложить кучу денег, чтобы уберечь своих чад от неприятностей. Возможно, мама Лиама сама покупает ему презервативы и шутит за взятыми навынос суши, что ей еще рано становиться бабушкой.
Я думаю о маме Калеба. Как она лежит в прострации на диване и не замечает, что сын принес ей обед. Интересно, что он ей принес? Интересно, какая она, его мама? Тоже высокая и красивая? И тоже любит серый цвет в одежде?
Я вытираю лицо и оборачиваюсь к миссис Сандлер:
— Так лучше?
Салфетка вся черная и, возможно, немного соленая.
— Гораздо лучше. Ты очень красивая девочка. И внутри, и снаружи. Ты знаешь об этом?
— Э… спасибо? — Моя вопросительная интонация выдает неуверенность. Как странно, думаю я. Сегодня меня назвали и уродиной, и красавицей. В один день! Я редко слышу такое в свой адрес. Первое — по понятным причинам. Люди обычно не злобствуют до такой степени. И они не настолько правдивы, чтобы говорить тебе прямо, что ты страшная, как смертный грех. А второе… ну, просто это ко мне не относится. Агнес назвала меня сексапильной — так меня еще не называли ни разу, это приятно и удивительно, — но «сексапильная» не значит «красивая». Сексапильная девушка нравится мальчикам, красивая нравится самой себе.
Конечно, мама Лиама уже в том возрасте, когда все шестнадцатилетние девчонки кажутся писаными красавицами. А Джем видит меня такой, какая я есть.
— Если нужно, можешь сегодня взять выходной, — говорит мама Лиама, и я чуть не плачу от такой доброты.
Лишнее напоминание, что у меня больше нет дома. Есть только дом Рейчел, где нет ничего моего. И самое страшное: там нет мамы, которая меня утешит. У меня не осталось вообще никого, кому всегда интересно, что со мной происходит. Интересно лишь потому, что я — это я. Скар старается, да. Но это не то.
