Мама уже никогда не сделает мне какао с крошечными зефирками, и мы с ней не разделим на двоих большую пачку шоколадного печенья, чтобы порадовать себя и скрасить неудачный день. Для меня эти маленькие утешительные ритуалы мама устраивала постоянно: например, когда я получила «четверку» за контрольную по математике, хотя рассчитывала на «пятерку», или когда потеряла любимый браслет. А для себя — очень редко, в самых худших случаях. Когда мы узнали ее диагноз. Когда анализы показали низкий уровень Т-лимфоцитов. Когда врач посмотрел на рентгеновский снимок ее внутренних органов и сказал: «Метастазы».
Под конец я сама делала нам какао и выпивала две чашки. Съедала все печенье. За себя и за нее.
— Спасибо, но мне нужны деньги.
Я представляю себе подвал в доме Скарлетт. Конечно, это не дом, даже близко не дом, но все-таки больше похоже на дом, чем мое теперешнее обиталище. Большой угловой диван и старенький телевизор, сделанный еще в прошлом веке и похожий на тумбу с экраном. Легкий запах плесени в воздухе, который чувствуется даже сквозь запах свежевыстиранного белья. Кстати, хорошая мысль. Я вернусь в свою старую школу, где все знакомо и — после Вуд-Вэлли — легко и просто. Скарлетт опять будет рядом. Может, мне снова удастся устроиться в «Смузи-Кинг». Папа едва ли заметит мое отсутствие. Может быть, даже вздохнет с облегчением, потому что ему больше не нужно будет беспокоиться обо мне. Я смогу все устроить. Честное слово, смогу.
Я: Можно мне поселиться у вас в подвале? Выделите мне диванчик? Со следующей четверти?
Скарлетт: Ты серьезно?!
Я: Ага.
Скарлетт: ЧЕРТ, КОНЕЧНО. Только сначала там надо прибраться.
Я:?
Скарлетт: Скажем так, мы теперь зависаем там с Адамом.
— Значит, все хорошо? Собираешься в путешествие? — спрашивает миссис Сандлер, прерывая мой интенсивный сеанс переписки. Да уж. Надо убрать телефон подальше и закончить расставлять книги. Если сегодня меня уволят, это будет уже полный трэш.
— С чего вы взяли?
Она указывает пальцем мне за спину, и только тогда до меня доходит, что я незаметно для себя переместилась к стеллажу с путеводителями.
Папа: Солнышко, мы можем поговорить? Сегодня вечером?
Я медлю с ответом. После нашей ссоры за блинчиками мне удавалось его избегать. Целых восемь дней. Да, мы не раз сталкивались в коридорах, но я делала вид, будто не вижу его в упор. Это его первый шаг к примирению, но пошел бы он к черту. Почему я всегда должна подстраиваться под него? Бежать по первому зову, когда ему это удобно? Быть хорошей, послушной дочерью, всегда готовой облегчить жизнь страждущему родителю? Почему я должна его утешать? Почему он меня не утешает? Где он был, когда я в нем нуждалась?
Давайте как-нибудь без меня. Он женился на Рейчел. Пусть она его и утешает. Мне с ним не о чем говорить.
Я: Извини, папа. Сегодня работаю допоздна.
Папа: Я соскучился по тебе.
Да, мне с ним не о чем говорить.
Вот и настал долгожданный День пользы в средней школе Вуд-Вэлли. Я последовала совету КН и пришла в кедах, в основном потому, что у меня нет приличных рабочих ботинок — собственно, нет никаких, — а в зимних сапогах слишком жарко. Сапоги у меня очень удобные и очень страшные. Джем просто взвыла бы от счастья, что я так легко даю повод над собой издеваться. Я надела старые драные джинсы и мамину футболку с эмблемой Иллинойсского университета, стираную-перестираную столько раз, что картинка давно поблекла. Волосы убрала в хвост. Не шикарно ни разу, но я рассудила, что день, посвященный общественно полезному труду, не предполагает шикарных нарядов, даже в Вуд-Вэлли. Синяк на переносице я замазала тональным кремом. Никакой туши: урок усвоен.
Уроков сегодня нет. Нам велели собраться на стройке, которая ведется на средства организации «Жилье для человечества». В кои-то веки Тео напросился поехать со мной, потому что боялся заблудиться в незнакомом районе и всерьез опасался, что у него украдут машину. Район, кстати, похож на мой старый район в Чикаго. В смысле, не такой и ужасный. Хотя, безусловно, отчаянно нуждается в помощи двух сотен богатеньких деток, никогда не державших в руках молотка.
Нам поручено возвести каркас дома. Кто-то явно не подумал.
Джем тоже здесь. Она везде и всегда. Они с Кристель вездесущи. От них не скрыться. На ней майка на тонких бретельках с низкой проймой. Под майкой — спортивный бюстгальтер с люрексом. Таких вещей вообще не должно быть в природе, однако одна сотая процента всего населения согласна платить совершенно безумные деньги за подобную «роскошь». На рубашке у нее написано (я не шучу): ЖИЗНЬ — БОЛЬ.
Хотя строительная площадка довольна большая, Джем по какой-то причине так и тянет к тому, кого она ненавидит. В данном случае — меня. Она проходит так близко, что со всей силы задевает меня плечом. Мне больно. И ей, наверное, тоже. Может быть, даже больнее, чем мне. Потому что она худая.
— Извини, — говорит она, пылая праведным гневом.
