— Я все равно очень тебе благодарна. Ты не обязан меня защищать. — Я делаю вид, что полностью сосредоточилась на дороге, выполняя хитрый поворот налево, но, если честно, просто пытаюсь скрыть робость. Я почему-то ужасно стесняюсь. Слова благодарности звучат почти как извинение. В последнее время меня не покидает тревожное чувство, что я всех напрягаю одним своим существованием.
— Джем однажды назвала меня пидором, — говорит Тео так тихо, что сначала мне кажется, будто я недослышала.
— Правда?
— Ага. Это было миллион лет назад, и тогда я впервые услышал само это слово. Я пришел домой и спросил у папы, что это значит. Прямо так и спросил: «Папа, а что такое пидор?» — Тео смотрит в окно, прижав ладонь к стеклу, как маленький мальчик в долгой поездке, который отчаянно тянется к человеческому теплу, к другим пассажирам в других машинах.
Нет ничего более одинокого, чем прижатая к стеклу ладошка. Может быть, потому, что ей так редко отвечают взаимностью.
— И что ответил твой папа?
Мне любопытно, каким был отец Тео, первый муж Рейчел. Он представляется мне крупным мужчиной. Крупнее моего папы и красивее. В рубашке с короткими рукавами и брюках цвета хаки, отглаженных Глорией. В доме нет ни одной его фотографии — то есть нет на виду. Сначала мне это казалось странным, но потом я поняла, что в доме Рейчел вообще не принято выставлять фотографии на всеобщее обозрение. Я не видела ни одной фотографии Тео в младенческом возрасте. Как будто он появился на свет уже готовым подростком и никогда не был маленьким.
У нас дома в Чикаго все стены были увешаны семейными фотографиями. Все мои школьные фотки вставлялись в рамки и располагались в хронологическом порядке на стене вдоль лестницы. Все до единой, даже те, на которых я получилась с закрытыми глазами или растрепавшимся хвостиком, или в тот неловкий период подросткового преображения, когда я носила брекеты и еще не избавилась от детской пухлости. Моя личная хронология, ведущая с первого этажа на второй.
Кто знает? Может быть, Рейчел считает, что семейные фотографии не вписываются в ее декор.
— Он очень здорово все разрулил. Сказал, что это плохое слово, но есть и другие, совсем не обидные названия для мальчиков, которым нравятся мальчики. Сказал, что если когда-нибудь я пойму, что мне тоже нравятся мальчики, в этом нет ничего страшного. Что он меня любит, несмотря ни на что… — У Тео срывается голос. Я не смотрю на него, я смотрю на дорогу. Жду, что он скажет дальше. — Знаешь, мне повезло. В смысле, мне не пришлось признаваться родителям, что я гей. Они всегда знали, и это было нормально. Всегда. Даже нет, не нормально. Гораздо лучше. Меня принимали таким, какой я есть. Ну, это как родиться с темными волосами. Никто же не обвиняет человека в том, что он родился брюнетом.
— У тебя был очень хороший папа.
Тео кивает.
— Тебе никогда не хотелось, чтобы все было наоборот? — спрашивает он.
— В смысле?
— В смысле, чтобы это был папа. Не мама.
— Если честно, то да.
— Вот и мне тоже. Если бы мама услышала, это точно разбило бы ей сердце, в прямом смысле слова… но с папой мы были ближе. Он все понимал. Вообще все.
— Мне кажется, мой папа знает, что я обменяла бы его на маму, если бы могла. Может быть, он поэтому меня избегает. Наверное, у меня все написано на лице. — Я еще не успеваю договорить, как понимаю, что это не правда. Не совсем правда. Просто мне кажется, что Рейчел ему интереснее.
Мама заболела как раз в то время, когда я входила в возраст подросткового бунтарства и, по идее, должна была отдалиться от своих родителей, но этого не произошло. Я не просто любила маму. Она мне нравилась как человек и как личность. И я уверена, что тоже нравилась ей как личность. Ей было со мной интересно.
— Может быть, ты напоминаешь ему маму, а он пытается преодолеть прошлое и жить дальше, — говорит Тео.
Мне приятно, что он защищает моего отца.
— Может быть, — соглашаюсь я, хотя не думаю, что дело в этом. Мы с мамой совсем не похожи. Ни внешне, ни внутренне. Она была смелой, общительной и раскованной. В этом смысле на нее больше похожа Скарлетт. Мама часто шутила, что никогда не поверила бы, что я ее дочь — внешне мы были полной противоположностью друг другу, — если бы не видела своими глазами, как я у нее родилась.
Я знаю, что папа не видит во мне копию мамы, но впервые за все это время у меня вдруг мелькает мысль, что, может быть, и он тоже обменял бы меня на маму, если бы мог.
— Ты дружишь с Итаном? — спрашивает Тео совершенно некстати, но я рада сменить тему. Я не хочу думать о маме с папой. Не хочу думать о том, что мы почти не контролируем собственную жизнь.
— Да, наверное. Вроде того. Я не знаю, — говорю я.
— Я видел, вы вместе обедали.
— Мы вместе работаем над проектом по литературе. По «Бесплодной земле».
— Ясно. Я просто хотел сказать… только не воспринимай это, как будто старший брат учит тебя жизни…
— По-моему, я все-таки старше, — говорю я.
— Как скажешь. Просто будь с ним осторожнее. Я не пытаюсь никого очернить, просто мне кажется, он… испорченный.
— В каком смысле?
