— А вот теперь смотри. Нет, глаз не открывай, так смотри. И слушай. Смотри: в этом зале дофига народу, они кричат, хлопают, визжат; и все они ждут нас. Тебя ждут! Того, что им можешь дать ты и только ты! И вот ты выходишь, и они встречают тебя криками, овациями, ты чувствуешь, как из зала идет энергия, как она позволяет тебе двигаться, но хочется все больше и больше, и ты сам отдаешь свою энергию в зал, а ее возвращается в десятки, в сотни раз больше, и к тебе прикованы все взгляды… Это начинается концерт, и второго такого не будет уже никогда, потому что одинаковых вообще никогда не бывает, и там, внизу, готовы сорвать голос, подпевая…
Синди замер, зажмурившись. Голос Саймона действовал на него гипнотически, как и раньше бывало, но если до этого вечера он чаще воспринимал интонации, упуская смысл, то теперь, напротив, он слышал каждое слово, а потом как наяву увидел перед собой, внизу толпу зрителей, услышал гром аплодисментов, и где-то были Саймон, и Мелкий, и Металл. Синди привычно ощутил прохладный наушник, только непонятно было, почему же он стоит, когда уже прошел проигрыш, и сейчас Саймон начнет петь. И тогда он сделал шаг, другой…
Теплые руки легли на его плечи.
— Стоп! Тебе тут падать от силы метр, но все-таки неприятно! Поля-то нет.
Синди моргнул и открыл глаза. Никаких зрителей, кроме осветителей и госпожи Гелерт не было, в зале было тихо, клубились пылинки в лучах прожекторов, и темнота укрывала пространство за сценой. А он и правда уже готов был отрабатывать программу. Но самое главное: там, в его воображении, когда вся «Альфа» была полна народу, страха не было. Было предвкушение, страсть, готовность работать, а страха не было.
— Ты выйдешь и сделаешь это.
— Выйду и сделаю, — кивнул Синди, хотя вопроса Саймон не задавал.
— Господа, десять минут прошло! — недовольно окликнула их охранница.
— Уже уходим! — отозвался Саймон и спрыгнул с площадки на сцену. Синди поспешил за ним.
— А теперь чеши домой, — велел ему лидер уже на улице. — Чтобы завтра был свежий и бодрый, а не как сегодня!
— А ты? — вырвалось у Синди.
— А у меня еще встреча.
По его довольной улыбке Синди догадался, какого характера эта встреча и фыркнул.
Уже подходя к остановке флаера, он кинул взгляд на оставшееся позади мерцающее голубоватым светом здание концертного зала и чуть улыбнулся. «Альфы» он больше не боялся.
Декорации вскоре были готовы, группа начала репетировать в «Альфе», и Синди поначалу с детским восторгом следил, как по велению операторов зал обрастает лесом. Шарлот настояла, чтобы все помещение, а не только сцена, на время концерта превращалось в чащу. Танцор специально старался приходить минут за десять до начала репетиции, поборов свою непунктуальность, чтобы смотреть, как сначала возникают в полумраке мощные стволы деревьев, как обрастают листвой корявые ветви, как поднимается с пола иллюзорная трава, как начинают порхать между ветвями красно-черные и фиолетово-черные бабочки. На сцене же декораторы развернулись во всю мощь своего таланта и способностей техники — сначала Синди не удержался и потрогал ближайшее дерево, чтобы убедиться, что это голограмма, а не пластик или вообще живое дерево. Конечно, материальные декорации безнадежно устарели, никому бы и в голову не пришло создавать чащу из подручных средств, но иногда так и тянуло ткнуть в ближайший куст пальцем, чтобы убедиться в его иллюзорной природе.
Его площадку подняли, но, как и обещала Шарлот, не на головокружительную высоту, оставив в хитросплетении ветвей окно, в котором Синди предстояло демонстрировать свои способности. Площадку оплетал «терновник», угрожающе выставивший свои безобидные, но опасно выглядящие шипы. Вообще получившийся у оформителей лес иначе как дремучим назвать было нельзя — черные узловатые ветви, кривые стволы, шипы и иглы со всех сторон, корявые корни, узкие темные листья… Что ж, для выступления «Черной Луны» светлая полянка совершенно не подходила.
Шарлот одобрила его мысль о трансформации гусеницы в бабочку. На этой простенькой идее и держался образ Синди во время всего шоу. Сначала плавные извивающиеся «гусеничные» движения. Потом замирание, переход к неподвижности — окукливание. Затем превращение.
В отличие от крыльев, которые, как обещала восторженная Шарлот, должны были стать шедевром голоискусства, ткань для кокона иллюзией не была. Дизайнер и танцор долго думали, как именно представить «окукливание», пока не нашли выхода: пропитанная специальным составом легко приставала к телу и застывала, чтобы через несколько минут отвердеть, а после рассыпаться в прах. Подписывая смету, Смит стонал, что некоторые креативщики решили разорить группу, а его лично — загнать в гроб. Впрочем, подобные его высказывания никто не принимал всерьез, включая Синди.
