Пока я возилась с кофеваркой, которую так и не смогла толком освоить, Жан Луи достал бутылку бренди. Я уже собиралась удалиться в свою комнату, но, когда передала ему кофе, он приглашающе кивнул в сторону гостиной. Мне показалось, что невежливо отказываться, к тому же он выглядел так, словно нуждался в компании, и с ним было легко разговаривать: я чувствовала себя вполне комфортно, пытаясь изъясняться по-французски, и мне не терпелось попрактиковаться. Он никогда не заставлял меня чувствовать себя идиоткой, если я что-то не так понимала, а по-доброму поправлял меня.
Жан Луи включил всего пару ламп, чтобы в комнате было уютно, и налил себе и мне бренди. Я, сомневаясь, поскольку не привыкла пить перед сном, взяла свой бокал. Со вздохом облегчения Жан Луи опустился на диван, откинул голову назад и закрыл глаза, будто вечер стал для него ужасным испытанием.
Я села на диван напротив него и сделала глоток: полный рот огня, на вкус как горелые яблоки.
– О! – удивленно воскликнула я. – Что это?
– C’est Calvados[80]. – Он не открыл глаза, но улыбнулся, делая глоток. – С фермы бабушки и дедушки в Нормандии.
– C’est delicieux[81].
Я сделала еще один глоток, представляя себе фруктовый сад где-то в глубине французской провинции, деревья, усыпанные румяными яблоками.
– Мы ездим туда с детьми на каникулы. Мое сердце там. Я надеюсь, что когда-нибудь буду там жить…
Он замялся.
Я сделала еще один глоток и, подогнув под себя ноги, откинулась на пухлые диванные подушки. Одновременно со слабостью я ощутила легкую дрожь. Кажется, это было биение моего сердца. Мне следовало бы пожелать спокойной ночи и пойти спать, но неведомая сила вдавила меня в диван, будто меня накачали наркотиками.
В конце концов Жан Луи открыл глаза и наклонился вперед:
– Спасибо, что были так добры. За детей.
– Они прекрасны.
– Да. Но Коринн… Она считает, они могут быть озорными.
– Они очень хорошо себя ведут, – заявила я, защищая подопечных. – По большей части.
Если они капризничали, то, как правило, призывающее к благоразумию помахивание пальцем останавливало старших детей. Они, вероятно, и хотели бы вести себя хорошо, но появление Артюра несколько перевернуло их мир, и они постоянно проделывали что-нибудь эдакое, ища внимания мамы. К сожалению, когда они заигрывались, то добивались не того, чего хотели, и часто все заканчивалось слезами.
– И все же ей нелегко. – Жан Луи сделал небольшую паузу, подбирая слова, не желая, видимо, показаться нелояльным. – Коринн всегда была честолюбивой. Она очень талантлива. – Он обвел рукой комнату. – Это все она.
Гостиная действительно будто сошла со страниц интерьерного журнала. Стили были разные, но все сочеталось. У меня никогда не хватило бы смелости соединить столь разнородные части: желтый диван с шелковыми подушками в черно-белую полоску; современное искусство рядом со старомодными картинами маслом; огромные цветочные композиции в восточных вазах. Если бы это сделала я, все выглядело бы просто безвкусно.
– Она действительно молодец.
– Да. Но дизайн интерьера – это сложно, а клиенты очень требовательны. Я не думаю, что она готова вернуться к работе.
– Но ведь она хочет?..
– Да, я знаю. – Он выглядел обеспокоенным. – Я не хочу, чтобы она рисковала своей репутацией. Это непростой бизнес. И слухи быстро распространяются.
Об этом я не подумала. И могла с трудом представить, какая жестокая конкуренция царит на парижской сцене дизайна интерьеров.
– Наверное, нужно быть несгибаемой.
– Да, нужно. А Коринн очень ранима, пусть и не хочет этого признавать. Рождение Артюра далось ей тяжело. Первые несколько месяцев были сущим кошмаром. Он совсем не спал.
– А теперь отлично спит. – Сегодня вечером Артюр, в своем маленьком комбинезоне, без единого писка свернулся теплым клубочком.
– Да. Сейчас. Но она все еще очень утомлена. Я беспокоюсь. – Он сделал паузу. – Не могли бы вы присматривать за ней? Если вас что-то потревожит…
– Конечно.
Я была тронута его заботой о жене, и он беспокоился не напрасно. Коринн все время была на взводе, нервничала по пустякам, ее одежда была безупречной, но ногти обкусаны до крови. Она мало ела, пила много черного кофе и курила много сигарет.
– Спасибо вам. Теперь у нас есть вы, – может быть, все будет хорошо. – Он поднял свой бокал за меня. – Вы изменили нашу жизнь.
Я немного съежилась, ошеломленная, не привыкшая к тому, что меня так высоко ценят. В моей семье не принято было говорить комплименты.
– Мне нравится у вас, – сказала я ему. – Я полюбила Париж. Мне нравятся ваши дети и ваш дом.
– Если что-то не так, пожалуйста, скажите. – Его глаза сверкали, свет лампы пробуждал в них медные искры. – Я сделаю все, чтобы вы продолжали у нас работать.
– Все в порядке,– заверила я его.– Я очень счастлива. Très, très heureuse[82].
