– Нет, не плачу. – Я рассмеялась сквозь слезы.
– Знаешь что? Я тоже плакала, когда впервые увидела его. Это просто такой чертовски… Париж.
Она была права. Это был непомерно большой Париж, и мне это нравилось. Ночной воздух трепал мои волосы и наполнял легкие холодной остротой, мои вены пели от пастиса и радости, а передо мной простирались миллионы возможностей, перемигиваясь под серебряным небом.
– Пойдем. – Натали потянула меня за руку. – Мы отправимся на площадь Тертр. Только не привлекай внимание, если не хочешь, чтобы тебя обокрали. Если хочешь, чтобы тебя нарисовали, я договорюсь.
Через несколько минут мы оказались на мощенной булыжником площади. Вдоль нее располагались десятки ресторанов, а запах fruits crèpes[94] соблазнил голодных туристов присесть под навесом и чем-нибудь перекусить, возможно, с чашкой горячего шоколада или verre du vin[95]. Среди голых платанов в центре стояли десятки художников с мольбертами, окруженные образцами своих работ. Закутанные в тяжелые пальто и шарфы, в перчатках без пальцев, мужчины и женщины, одни отстраненные, другие увлеченные общением, большинство из них курили в ожидании желающей запечатлеться жертвы. В воздухе чувствовалась история, здесь витали призраки всех тех ушедших художников, которые старались заработать на жизнь. Товарищество, пьянство, интрижки, страсть: их наследие до сих пор отражалось на лицах преемников. Некоторые из них добились славы, и это давало надежду поколениям, шедшим по их стопам.
– Пойдем. – Натали взяла меня за руку и потащила сквозь толпу.
Я быстро поняла, что она не любит задерживаться. Она привела меня в маленький ресторанчик: столики покрыты красной клетчатой тканью в тон балдахину, окна с белыми ставнями. Свет из окон падал на булыжную мостовую.
Мы ели crèpes с ветчиной и сыром. Блинчики, казалось, таяли на языке, соленые, пикантные, только маленькие – прогулка обострила мой аппетит, – поэтому после них мы заказали сладкие, с карамелизированным яблоком и взбитыми сливками. Это напомнило мне о кальвадосе, который я пила с Жаном Луи накануне вечером. Я подумала, не стоит ли мне поговорить с Натали о Бобуа, но это показалось мне неосмотрительным, хотя я немного беспокоилась о Коринн и не знала, как себя с ней вести.
К этому времени Натали уже доела свой crèpe и подала официанту сигнал, чтобы тот принес счет. Я немного устала – поездка в метро, прогулка и еда утомили меня, – но я чувствовала, что это только начало вечера и никуда от этого не деться. К тому же я поняла, что идти в ногу с Натали – та еще задачка.
– Хорошо, – сказала она, вскочив и высыпав на стол несколько франковых купюр поверх счета. Я потянулась за кошельком, но она отмахнулась от меня. – Мы закончили с туризмом. Теперь мы увидим настоящий Париж. Allons-y!
Площадь Пигаль превзошла все мои ожидания. Я, маленький пугливый мышонок, никогда такого не видела и в подобных местах не бывала. Натали, конечно, выросла в Нью-Йорке, поэтому яркие огни были для нее пустяком. Я же была ошеломлена. Я никогда не знала такого бешеного ритма, такого буйного, яркого и шумного места. Ослепленная неоновыми вспышками «XXX»[96] у кинотеатров, я держала за руку Натали, когда мы пробирались по бульвару Клиши.
Я была напугана и взволнована. Это было так вопиюще и бессовестно порочно. Все были смелыми и красивыми. Я никогда не видела таких обтягивающих или коротких нарядов, столько обнаженной кожи в холодную ночь, столько помады и столько улыбок. Движение транспорта, музыка, льющаяся из магазинов, смех кружили мне голову. Я задохнулась, когда увидела в витрине возмутительные вещи: ремни, секс-игрушки из ПВХ, шпильки и шестидюймовые каблуки.
Натали смеялась над выражением моего лица.
– Добро пожаловать в район красных фонарей, дорогая. Разве ты раньше не видела ничего подобного?
– Нет, не видела, – ответила я чопорно.
– В Вустере нет секс-шопов?
– Насколько я знаю, нет.
У меня перехватило горло. Я сомневалась, безопасно ли для нас в таком районе. И все же было что-то захватывающее в том, чтобы находиться на краю опасности. Жутковатое, непристойное место, но в нем было и что-то радостное. Никого не волновало, что о нем подумают, – полная противоположность тому миру, откуда приехала я, где все постоянно беспокоились из-за чужого мнения. Я представила, с каким неодобрением посмотрела бы на все это моя мать, и выбросила этот образ из головы. Она ужаснулась бы, увидев меня здесь: этого-то она и боялась. Боялась, что, оказавшись в Париже, я неминуемо попаду сюда.
