– Она это серьезно, – засмеялась я.
– Знаю. – Он горько улыбнулся.
И мы отправились обратно на шумную площадь Пигаль, где он взял меня за руку и повел через хаос на более спокойные улицы. Непривычные сапоги начали натирать мне ноги, но я не хотела жаловаться. Мы шли очень близко друг к другу, и в какой-то момент наши пальцы переплелись. Я расспросила его, что он делает в Париже, о его надеждах и мечтах, и он рассказал мне, что изучает право в университете.
– Я должен идти по стопам своего отца. Хотел бы изучать литературу, но меня ждет другая работа.
– Родители заставили?
– У меня нет выбора. – Он пожал плечами. – Для меня все предопределено.
Его мир был так далек от моего. Мир привилегий и богатства. Его мать была танцовщицей – она бросила балет и содержала собственную школу танцев. Я представила ее, красивую, элегантную, и загрустила, вспомнив свою маму: маленькую, кругленькую и нескладную. Я сказала себе, что не должна стыдиться. Мои родители были хорошими, добрыми и любили меня, а это главное.
Оливье привел меня в знакомый ему бар. Там было шумно и накурено, но он усадил меня за маленький столик в глубине и заказал нам по бокалу вина. Мы проговорили больше часа, и я рассказала ему о своей мечте – работать в журналах, стать журналистом. Было немного неловко, когда я объяснила, что недостаточно хорошо сдала экзамены, чтобы поступить в университет.
Он пренебрежительно пожал плечами: я уже начала привыкать к этому жесту, которым французы выражали несогласие с услышанным.
– Это сделает тебя более интересным человеком, – сказал он. – Ты будешь думать не так, как все.
– Ты так считаешь?
Мне такое в голову не приходило. Я чувствовала себя неудачницей.
– Ты будешь учиться у самой жизни и людей. Что думать, что говорить, что читать.
Я вспомнила, что при первой встрече он был погружен в книгу.
– Та книга, которую ты читал в баре… О чем она?
– Ах, – сказал он. – «Большой Мольн». Ален-Фурнье. Это лучшая книга в мире. Я перечитываю ее дважды в год. – Он прижал кулак к груди. – Она заставляет меня чувствовать и надеяться. На любовь. – Он потянулся к своему пальто и достал книгу из внутреннего кармана. – Могу дать почитать.
– Правда? – Я перевернула книгу, открыла обложку и увидела дарственную надпись: Оливье от какой-то Дельфины. – Она на французском, я никогда не смогу ее одолеть.
– Но ты должна прочитать ее. – Он нахмурился. – Всем следует это сделать.
– Я постараюсь. Спасибо. Обещаю, что верну.
– Главное, не потеряй. Это подарок моей крестной.
Я спрятала книгу в сумку. Я буду хранить ее всю жизнь.
– А какая твоя любимая книга? – спросил он, и я подумала, что мой ответ, вероятно, имеет большое значение.
– «Грозовой перевал». Эмили Бронте.
– «Грозовой перевал»,– кивнул он, и я постаралась не рассмеяться над его произношением; «Вуззеринг итес»[103].
Я была поражена, что он слышал о ней: сама-то я под угрозой смерти не смогла бы назвать ни одного французского писателя девятнадцатого века. Мне обязательно нужно выполнить это домашнее задание. Я тратила свою жизнь на модные журналы, в то время как мне следовало бы углубиться в литературу и совершенствовать свой ум. Так я могла произвести впечатление на красивого, умного Оливье, который смотрел на меня, будто во мне кроются ответы на все его вопросы.
Что он во мне нашел?
Может быть, то, что я англичанка, было для него такой же экзотикой, как и то, что он француз, – для меня?
Может, его привлекла моя дизайнерская одежда?
А может, это была простая химия? Мы, конечно, не могли оторвать друг от друга глаз и пользовались любой возможностью, чтобы сомкнуть пальцы или коснуться друг друга ладонью. Между нами витало предчувствие чего-то большего. Это было захватывающе. Ничего подобного я раньше не испытывала.
Бар собирались закрывать. Уже перевалило за полночь. Мы неохотно допили свои бокалы и вышли в устрично-серый цвет парижской ночи. Я дрожала от пронизывающего ветра, который, казалось, преследовал нас за каждым углом. Оливье снял со своей шеи желтый шарф и обмотал его вокруг моей, завязав таким узлом, который мне никогда не удалось бы повторить. Я замерла под фонарным столбом, глядя на него, взволнованная его рыцарством, его добротой, его нежным прикосновением. Он ухватился за концы шарфа, а затем притянул меня к себе.
Первый поцелуй в свете фонаря, под бдительной луной, в сердце Парижа – это прекрасно.
Джулиет смотрела на Натали, вспоминая ту ночь, тот самый первый поцелуй. Многое ли она должна рассказать подруге? Она сомневалась, что готова раскрыть прошлое, все еще пыталась разобраться в нем и не достигла поворотного момента в своей истории. Того момента, о котором она потом жалела каждую ночь своей жизни.
Может, рассказав Натали о том, что сегодня обнаружила, она собьет подругу со следа. Джулиет достала телефон и нашла ссылку на статью. И снова ее пульс участился, когда она увидела на экране лицо Оливье. Он был так близко и в то же время так недосягаем.
– Я нашла это перед самым выходом. Что скажешь?
Натали впилась глазами в текст:
