Через стол она пододвинула к нему потрепанный экземпляр «Большого Мольна». Оливье посмотрел на книгу, протянул руку, чтобы коснуться ее, почти благоговейно, а затем поднял на нее взгляд.
Она не могла прочесть выражение его глаз. Может быть, он ждал от нее какой-то реакции? Теперь, вблизи, она могла разглядеть лицо, которое пронесла с собой через годы, а еще морщинки от улыбки возле рта и мягкие седые пряди среди светлых.
Она протянула руку, и их ладони почти соприкоснулись на обложке книги.
– Я только одолжила ее, – сказала она.
– На тридцать лет? – спросил он.
Его голос был глубже, чем она помнила. Голос мужчины, а не юноши. Уголок его рта приподнялся, и она поняла, что не нужно много усилий, чтобы его лицо расцвело улыбкой.
Вокруг них посетители занимались своими делами, но они никого не замечали. Невысказанные вопросы проносились между ними, как ток по невидимой телефонной линии. Его взгляд скользил по ней сверху вниз, изучая шею, ключицы, декольте; внезапно занервничав, она заправила волосы за уши. В конце концов его лицо расплылось в улыбке.
– Привет, Джулиет.
Она помнила, как он произносил ее имя: с ласковым «д» и замиранием на «т», почти добавляя дополнительный слог.
– Оливье, – только и смогла прошептать она в ответ.
Ей хотелось, чтобы он встал, вышел из-за стола и заключил ее в объятия. Но это для кино, а не для оживленного магазина в середине дня.
К ее удивлению, Оливье встал и сделал ей знак: «Пойдемте со мной».
Он направился к полке с надписью «Classiques»[117]. Провел пальцем по полке, пока не нашел то, что хотел, достал и протянул ей. Совершенно новый экземпляр «Большого Мольна».
Она потянулась в сумку за кошельком, но он нахмурился:
– Нет. Это подарок. В знак благодарности за то, что ты вернула мне ту самую.
– Мне жаль, что я так долго держала ее у себя.
– Я думал, что больше никогда ее не увижу.
Джулиет не могла выдавить ни звука, язык во рту отяжелел. Не лучше ли ей уйти, спасая их обоих от неловкости? О чем она вообще думала? Это бутылка розе виновата: из-за нее разыгравшееся воображение представило Джулиет картину страстного воссоединения – он прижимает ее к книжной полке и целует…
– А я – тебя… – начала она.
– Что? – удивился он.
– Думала, больше никогда тебя не увижу. – Она положила руку на горло, чувствуя, как слова застревают внутри. – Я впервые в Париже… – в конце концов выдавила она, – с тех самых пор. И я хотела вернуть книгу. Я знаю, как много она для тебя значит.
Оливье кивнул. Он злился? Или его это совершенно не занимало? Был рад получить книгу, но мечтал поскорее отделаться от особы, принесшей ее, чтобы избежать неловкости? О чем он думал?
– В молодости я мечтал об этом – о твоем внезапном появлении. А потом перестал.
– Мне ужасно жаль, – пробормотала она.
Она все еще пыталась разобраться, чья это была вина, вернее, насколько велика ее и только ее вина, что она могла сделать по-другому. Именно поэтому она и писала свою книгу. Она приближалась к тому моменту, когда все пошло наперекосяк. Она надеялась, что подробное описание событий принесет ей ясность. Подарит обратную перспективу.
– Тут вот какое дело, – задумчиво протянул он. – Здесь разговаривать неудобно. Пойдем куда-нибудь. У тебя есть время? Дай мне минутку, я дам напутствия сотрудникам.
Пять минут спустя они бок о бок шли вдоль канала, и настроение менялось по мере того, как он медленно одевался в ночь. Загорались, отражаясь в воде, уличные фонари, окна сияли то янтарным, то коричневато-медовым наподобие черепахового панциря. По пути Оливье, не скрывая, что ему по душе этот район, рассказывал о его духе и энергии, о том, как он возродился, обретя облик яркий и волнующий. Но Джулиет знала: это всего лишь отвлекающий маневр, и миг расплаты приближается – скоро, очень скоро ей придется признаться в том…
Но чем больше она думала о случившемся тридцать лет назад, тем меньше ей хотелось раскрывать правду.
В следующую субботу я вместе с Коринн и детьми отправилась на улицу Монторгей, чтобы купить продуктов на выходные. Это была рыночная улица в соседнем округе, заполненная лавками мясников, пекарей, цветочников и рыботорговцев. У каждого покупателя были свои любимые продавцы и свой распорядок дня, и каждый терпеливо стоял в очереди со своими корзинками и тележками между штабелями деревянных ящиков на булыжной мостовой. Я читала вывески: «Pains et olives», «Coiffeur», «Vin»[118], – здесь было все, что только можно пожелать.
Коринн была в хорошем настроении. Делая покупки, она – для меня – называла все товары и требовала, чтобы я повторяла, добродушно меня подбадривая, и мое отношение к ней улучшилось. В нынешней ее ипостаси спокойной и уверенной в себе женщины чувствовалось великодушие, а еще она очень забавно реагировала на то, что люди умудрялись на себя надеть. Толкая меня в бок и недоуменно вскинув брови, она комментировала наряд то одной, то другой персоны.
