Было без пяти восемь. Я подумала, не задержаться ли на несколько минут на улице, так как стеснялась зайти в ресторан одна, но дул прохладный ветер, и я рискнула. В зале теснились столы темного дерева под красными бархатными абажурами, а ковер был изношен и вытерт. Я вгляделась во мрак, пытаясь отыскать где-нибудь Оливье, но в зале сидели всего несколько пар.
Пришел ворчливый метрдотель, и мне удалось объяснить ему на корявом французском, что я жду своего спутника. Пробормотав что-то невразумительное, он пригласил меня следовать за ним и предложил столик у дальней стены. Когда я села, он опять прорычал что-то неразборчивое.
– Vin rouge, s’il vous plaît[129], – улыбнувшись, попросила я, в надежде, что он спрашивал меня об аперитиве.
Было уже восемь часов.
Через пять минут метрдотель вернулся с большим бокалом красного вина и поставил его передо мной. Я с благодарностью сделала глоток, поскольку начала нервничать всерьез; теперь я старалась не смотреть на часы. В прошлый раз Оливье опоздал, напомнила я себе. Возможно, пунктуальность не его сильная сторона.
Я очень быстро выпила вино, и как только мой бокал опустел, метрдотель убрал его и принес другой. К половине девятого я чувствовала себя немного пьяной и возбужденной – ужасное сочетание. За это время в зале появилось еще несколько человек, и я старалась не смотреть на дверь, когда она открывалась, но каждый раз, когда в ней показывался не Оливье, мое сердце падало.
Без четверти девять я поняла, что он не придет. Я обратилась к метрдотелю, попыталась все объяснить и попросила счет, но он махнул рукой, сказав, что вино за счет заведения. Я, в равной степени тронутая и униженная его добротой, покинула свое место и направилась к двери. Мои щеки горели от медока[130] и смущения, и мне было интересно, комментируют ли прочие посетители мое бесславное отбытие.
Снаружи хлестал жестокий ливень – словно специально созданный, чтобы зло посмеяться над тем, кто не потрудился взять зонтик и слишком тщеславен, чтобы иметь подходящее пальто. Я промокла до нитки еще на пути к площади Побед.
Когда я вернулась к Бобуа, меня била дрожь. Я вошла в дом, и Жан Луи выглянул из кухни на звук закрывающейся двери: меня не ждали так скоро. Он с тревогой посмотрел на меня: волосы были всклокочены, тушь стекала по щекам, а мое прежнее воодушевление смылось куда-то в сточные канавы Второго округа.
– Il vous a posé un lapin?[131] – спросил он.
Я не поняла идиомы.
– Он вас подставил?
– J’ai attendu quarante cinq minutes…[132] – Я пожала плечами, как уже не раз бывало.
Жал Луи фыркнул:
– Ох уж эти парижские мальчики. Всегда найдется кто-то получше.
Он заметил, как я вздрогнула, и похлопал меня по плечу:
– Не лучше тебя. Это ему так кажется. Придурок.
Мне удалось улыбнуться. Меня била крупная дрожь – от дождя, от горя, от унижения.
– Идите примите ванну, – велел мне Жан Луи. – Я приготовлю поесть.
– Нет-нет, зачем же? Я просто лягу спать.
– Я все равно готовлю себе, сделаю немного побольше. Это займет пятнадцать минут.
Он улыбнулся. Мне хотелось лишь одного – спрятаться под одеялом и поплакать перед сном, – но Жан Луи отнесся ко мне с такой добротой… Аппетита у меня не было, но я не могла отказаться. И еще подумала, что после всего, что учинила Коринн, ему, пожалуй, не помешает компания. Поэтому я поблагодарила Жана Луи, направилась в ванную и, скинув мокрую одежду, включила воду.
Я пролежала в ванне пятнадцать минут. Постепенно горячая вода отогрела мою кожу и кости, и я перестала дрожать. Но ничто не могло изгнать холод из моего сердца. Я непрестанно задавалась вопросом, куда запропастился Оливье и что оказалось для него важнее, чем вечер со мной. Я его неправильно оценила. Считала заботливым и внимательным, но, похоже, он поставил во главу угла себя, нимало не задумываясь обо мне и о том, что я могу почувствовать, когда меня бросят. Мне всегда казалось, что подобные вещи лучше выяснить пораньше, в самом начале отношений, чем потратить время, силы и прийти к прискорбному результату. Однако это было сокрушительно. Мной завладела пустота, так непохожая на то восхитительное тепло, которое я ощущала раньше. Сердце превратилось в твердый безжизненный комок. Я с трудом заставила себя вылезти из воды и хорошенько растереться полотенцем.
Хотелось заползти в постель. Черный бархатный сон принес бы мне утешение. Но Жан Луи старался ради меня, и было бы невежливо отказаться. К тому же сосущая пустота внутри отчасти объяснялась банальным голодом, ведь я ничего не ела с самого обеда. Поэтому я натянула джинсы, свою любимую ворсистую толстовку со Снупи на лицевой стороне и толстые носки. Расчесала влажные волосы и не стала краситься. Мне было невыносимо смотреть на себя в зеркало.
