– Знаешь, как лучше всего осматривать Париж? – спросил он.
– На роликах?
Он рассмеялся:
– Дни моих покатушек остались позади. Нет – на велосипеде.
– Пожалуй. Сегодня утром я ездила на велосипеде на рынок. И ужасно гордилась собой.
– Нотр-Дам, Эйфелева башня, Елисейские Поля – мы сможем объехать их все за один день.
– И ты станешь моим персональным гидом?
Она флиртовала. Не слишком ли навязчиво?
– Конечно. Почему бы и нет?
Он достал телефон и пролистал календарь.
– Тебе разве не нужно заниматься магазином?
– Сотрудники любят, когда меня нет. Даже просят почаще брать выходной. Но у меня обычно нет причин отлынивать от работы.
– О. – Она прикусила губу, чтобы улыбка не вышла слишком откровенной. Ей нравилось быть этой причиной.
– Как насчет завтра? – Он усмехнулся. – Как ты говоришь? Куй железо, пока горячо?
На следующее утро я проснулась, ощущая на языке привкус сотерна и горького чувства вины. Закрыла глаза, надеясь снова провалиться в беспамятство, чтобы не вспоминать о прошедшей ночи. В животе крутило от тошноты и угрызений совести.
Оливье обошелся со мной скверно, от этого было больно и обидно, но куда хуже было осознавать, что в своем нынешнем состоянии виновата я сама. Я попыталась глубже зарыться под одеяло, но чувство вины преследовало меня, терзая. Часы остановились, и я не могла определить время. Было видно, что на улице светло, но определенности от серого ноября не стоило и ждать: это мог быть рассвет или сумерки. Я напрягла слух, пытаясь уловить голоса детей. Пока ничего.
Я дура. Я предала Коринн, детей и подвела себя. Жалкие оправдания – как мне только вздумалось вести себя так с Жаном Луи? – исчезали в холодном, морозном свете дня. Воскресное утро не оказалось мудренее субботнего вечера, не успокоило и не оправдало меня. А, напротив, призвало к ответу.
Я выскользнула из комнаты и отправилась в ванную. Почистила зубы, побрызгала водой в лицо, пытаясь смыть воспоминания о прикосновении губ Жана Луи. В зеркале незнакомая челка обрамляла восковой бледности лицо, веки были усыпаны угольными пятнышками туши. Услышав, что на кухне кто-то есть, я торопливо шмыгнула в свою комнату и закрыла дверь.
Села на кровать. Как же выбраться из этой ужасной ситуации? Остается только бежать, больше ничего не придумаешь. Надо дождаться, пока все уйдут, – надеюсь, сегодня они отправятся куда-нибудь на обед. Я соберу вещи, доберусь до Северного вокзала, сяду на поезд до парома и дождусь следующего рейса, когда бы он ни был. Вернусь домой – к нормальной, безопасной жизни. Я не в ладах с собой, я утратила ориентиры и потерялась в незнакомом мире, отдала сердце первому встречному и утратила право на самоуважение. Короче, веду себя как последняя идиотка!
Этот план меня несколько успокоил. Возможно, это трусость – сбежать от ответственности, но я не видела другого выхода. Я могла бы оставить записку, объяснив, что тоскую по дому. Вскоре Бобуа найдут другую девушку, которая продолжит мое дело. Память обо мне поблекнет, как фотография, лежащая на солнце, и обесцветится.
Мне не придется встречаться с Жаном Луи. И опасаться, что я столкнусь с Оливье. О том, что ему придется извиняться, или объяснять, почему он меня подставил, или просто игнорировать меня, не стоило и думать. Жаль, конечно, что перед отъездом я не увижусь с Натали, ведь она была прекрасной подругой, – но как объяснить ей, что случилось? Я не хотела, чтобы она знала правду обо мне – о том, кто я есть. Она не будет мне сочувствовать, сравнивая со своим отцом, а смириться с мыслью, что она осудит меня, разорвет со мной отношения, я не могла.
Я начала как можно тише собирать одежду и складывать ее в кучу на кровати, чтобы, как только дом опустеет, достать чемодан и запихнуть все туда. Я была уже на полпути к успеху, когда раздался стук в дверь. Я накинула на вещи простыню и встала, покраснев от чувства вины.
Дверь открылась, и заглянула Коринн:
– Можно войти?
– Конечно, – промямлила я.
Что еще я могла сказать?
Она была в пижаме из серого атласа с белой отделкой. Даже ее ночное белье было шикарным, особенно по сравнению с моей бледно-розовой ночнушкой с Минни-Маус на животе, спрятанной под халатом. Глаза Коринн сияли, и выглядела она куда лучше, чем вчера вечером, – даже моложе. Когда ею овладевало скверное настроение, ее напряженное лицо казалось чуть ли не старческим. Должно быть, таблетка помогла ей хорошо выспаться, и все эти противные морщинки разгладились.
Она села на кровать и скрестила ноги, словно подруга, пришедшая с ночевкой и готовая посплетничать. Я неловко стояла, не зная, что сказать, и затягивала пояс халата, чтобы было чем занять руки.
– Я должна извиниться, – начала она. – За вчерашний вечер. Я была… Так устала. Иногда я не понимаю, что говорю.
– Ничего страшного.
– Вы так добры… по отношению к детям. – Она обхватила себя руками, натянув на пальцы рукава. – Не знаю, что бы мы без вас делали.
Мысли метались, я пыталась сообразить, что сказать и как отреагировать.
– Спасибо.
