Большую часть дня, до пяти часов, я провела, то погружаясь в блаженную дрему, то поневоле возвращаясь к жалкой яви. Но в воскресный вечер я требовалась семье Бобуа больше, чем в любой другой: он знаменовал собой переход от отдыха к рутине будней. В мои обязанности входило проследить за тем, чтобы все было готово к предстоящей неделе, и пораньше уложить детей спать. Я не хотела подводить Коринн, так как знала, что это время суток для нее самое тяжелое, поэтому встала с кровати и направилась в ванную.
За бесконечные часы самобичевания я пришла к выводу, что бегство – не выход. Я не позволю случившемуся разрушить мои мечты. Одно я знала точно: я все еще люблю Париж. Уезжать мне не хотелось, ведь еще так много предстояло открыть для себя. Я начала осваиваться в этом прекрасном городе, говорить на его языке, приспосабливаться к его укладу. Бежать обратно в Вустер было глупо: если бы я так поступила, то вернулась бы к себе прежней, а все мечты о том, чтобы стать шикарной и утонченной, испарились бы.
И я не хотела оставлять Натали. Она оказалась первым в моей жизни человеком, который помогал мне стать лучше. С такой подругой, как она, я могла достичь любых высот. Я знала, что она поможет мне справиться с потерей Оливье, с тем сокрушительным разочарованием, которое обрушилось на меня, и даст мне надежду. Она укрепит мой дух и восстановит мою уверенность в себе.
Я собиралась остаться, пока что.
Однако я нервничала, ожидая встречи с Жаном Луи. Как он отреагирует, увидев меня? Я решила, что буду вести себя как обычно и делать вид, что ничего не произошло. Однако буду держаться как можно дальше от него, чтобы избежать неловкости, и постараюсь никогда не оставаться с ним наедине. Другого способа справиться с этим я придумать не могла. Если повезет, он поступит так же. Мне было стыдно за то, что я, то есть мы натворили, но сделанного не воротишь. Я не собиралась винить никого и ничего, кроме себя, но усвоила урок: жалость к себе и сотерн – смертельно опасное сочетание.
Когда я вошла в кухню, ко мне подбежали Шарлотта и Гуго.
– Джулиет! Джулиет! – кричали они, дергая меня за руки.
Коринн улыбнулась нам:
– Меня так никогда не встречают.
Я тоже смущенно улыбнулась, ведь это была правда. Казалось, дети никогда не требовали ее внимания так, как требовали моего. Причина, как я полагала, была проста: я была им в новинку.
– Идите вымойте руки,– велела я детям и принялась готовить jambon-beurre[153] им к чаю.
Коринн окинула меня оценивающим взглядом и одобрительно кивнула:
– Вид у вас гораздо лучше. Проспали почти весь день?
– Да. Спасибо. Теперь я чувствую себя хорошо.
– Настроение тоже получше?
Я не думала, что когда-нибудь снова буду так счастлива, как недавно.
– Наверное. – Я принялась мыть помидоры.
– Браво, – сказала Коринн. – К чему вам плохой французский парень. Они никогда не сделают вас счастливой.
– C’est vrai[154], – согласилась я.
Подняв глаза, я увидела, что в дверях стоит Жан Луи.
– Bonne soirée, Juliet[155]. – Он неуверенно улыбнулся.
– Bonne soirée. – Я улыбнулась ему в ответ, не упуская ни единого его движения, а потом отвернулась и стала резать хлеб.
К счастью, в этот момент Шарлотта и Гуго вбежали в кухню и сели за крошечный стол. Я присоединилась к ним – позволить себе поужинать сегодня с Коринн и Жаном Луи я не могла. С этого момента я буду держать дистанцию и вести себя профессионально. Au pair[156], конечно, технически означает равенство, но мне следовало учитывать возможные последствия и избегать лишнего сближения.
Я надеялась, что Жан Луи чувствует то же самое и будет держаться от меня подальше, и в конце концов мы сможем просто сделать вид, будто ничего не произошло. Но он оставался на кухне, пока Коринн не решила пойти искупать Артюра. Я выкладывала на детские тарелки баночки «Petits Filous»[157], которые оставалось посыпать сахаром.
Он налил себе бокал вина. И протянул бутылку мне:
– Un verre?[158]
Я покачала головой – просто не могла смотреть на вино. Я не доверяла его воздействию.
Он подождал, пока Шарлотта и Гуго съедят свой fromage frais[159], а затем подошел ко мне. Я запаниковала и залилась краской. Руки тряслись, когда я счищала с ладоней хлебные крошки. Он говорил негромко, чтобы дети не слышали. На английском, чтобы им сложнее было понять, – маленькие ученики черпали от меня все больше и больше, но не настолько, чтобы постичь разговор взрослых.
– Джулиет, я должен извиниться перед вами.
Я погрузила руки в горячую воду в раковине, не поднимая головы, – не могла смотреть на него.
– Я вел себя очень плохо.
– Это моя вина, – пробормотала я. – Мне ужасно жаль, что так вышло.
– Non.– Его тон был решительным. Дети в тревоге переглянулись.– Все в порядке,– сказал он им.– Finissez![160] – Он с улыбкой указал на их тарелки, а затем снова повернулся ко мне. – Мне нет оправданий, – произнес он вполголоса. – На мгновение я потерял голову. Вероятно, выпил слишком много, но это не повод так себя вести. Пожалуйста, простите меня.
Я подняла голову и встретила его взгляд. Жан Луи выглядел убитым.
