Все будет хорошо, подумала я. Мы с Жаном Луи заключили договор. Оливье никогда не должен узнать. А я больше никогда в жизни не совершу подобной ошибки. Я должна научиться доверять Оливье, верить в нас. Мы договорились, что встретимся за обедом на следующий день, недалеко от его университета, возле Пантеона. Я могла выкроить время для себя, пока дети в школе: в первой половине дня мне нужно было лишь отвести их на учебу и купить продукты для ужина.
Мы обнялись в последний раз, и я пролетела через двор в смятении чувств: радость, что Оливье вернулся в мою жизнь, дополнял ужас перед тем безумием, в которое меня чуть не вверг недостаток веры в него. Моя грудь сжалась от волнения при воспоминании о том, как я, обиженная на весь свет, стояла в лунном свете, покачиваясь под музыку и подкрепляясь яблочным бренди, чувствуя себя отвергнутой Оливье и позволяя Жану Луи исцелить мою боль. Это было безрассудно. Я поклялась, что никогда ни с кем не буду говорить об этом. Ни с Натали, ни с Оливье. Мне было стыдно за свой поступок.
Позже, закончив работу по дому, я отправилась в центр – спешила изо всех сил, пока не оказалась на набережной. Я стояла на берегу и смотрела, как букинисты расставляют свои лотки – там были книги, гравюры, открытки, разнообразные сувениры, которые люди везли домой, чтобы напоминать себе о том, что они оставили позади. Город, который обещал так много. Город романтических грез. Город, в который невозможно не влюбиться.
Я так сильно полюбила его. Своей глупостью я поставила все под угрозу, но чудом избежала беды. Мне стало легче дышать.
Все будет хорошо.
Спустившись с башни, они поехали обратно на велосипедах по Левому берегу. Джулиет казалось, что ноги ее превратились в желе. Она не привыкла к таким нагрузкам. Она посмотрела на Оливье. Он вытягивал ноги, лихо раскачивался, изображая дурачка. Джулиет вспомнила его озорным глупым мальчишкой, и ее сердце заколотилось чуть быстрее. Он всегда умел рассмешить ее.
Они перебрались на остров Ситэ посреди Сены и направились к Нотр-Даму, глядя на возвышающиеся строительные краны. Когда-то Джулиет с ужасом смотрела по телевизору, как пламя охватило храм в ту жуткую ночь: казалось, невозможно было поверить, что это происходит, но вот они, доказательства, прямо перед ними. Площадка была окружена рекламными щитами с фотографиями пожара и причиненного им ущерба, а также планами по восстановлению всего здания с привлечением лучших мастеров – архитекторов и реставраторов. Это отрезвляло и вместе с тем дарило надежду. Нотр-Дам восстанет из пепла.
Они проехали на велосипедах по крошечному мостику, который вел от Ситэ к острову Святого Людовика, и остановились возле «Бертильона»[164].
– Мороженое? – удивилась Джулиет. – Сейчас середина зимы.
– Подожди, – сказал ей Оливье.
Они загнали на стойку свои велосипеды.
Через десять минут Джулиет смотрела на фарфоровую кружку, где шарик роскошного ванильного мороженого, политый кремом пралине, плавал в горячем шоколаде.
– Это верх декаданса, – радостно сказала она. – Простые удовольствия.
Оливье медленно улыбнулся и задержал на ней взгляд. Она покраснела и подняла ложку. Ей казалось, внутри ее тает шарик мороженого, распространяя сладость по венам.
– Спасибо за фантастический день.
– На здоровье. И теперь я могу сказать, что видел Эйфелеву башню.
Наступила тишина. Они доели свой десерт аффогато, и Джулиет занервничала. Следующие несколько минут определят их будущее. Она набралась смелости.
– Сегодня вечером я собираюсь выпить с соседями. Не хочешь зайти? Они сказали, что я могу привести кого-нибудь.
Он помолчал, обдумывая вопрос.
– Спасибо. – (Ее сердце забилось в предвкушении.) – Но у меня есть дела. Когда берешь выходной, всегда приходится расплачиваться.
– Без проблем.
Она понимала его. Действительно понимала. У него множество причин не возвращать время вспять. Не в последнюю очередь из-за того, что она причинила ему боль. И до сих пор не объяснила, что же было тому причиной. А обручальное кольцо, которое он носил, говорило о многом. Вероятно, символизировало его неугасшую любовь к жене. Может, он жил надеждой на ее возвращение?
Но главная причина, несомненно, заключалась в том, что он опасался снова испытать боль. Изрядно пожив, они могут считать себя крутыми, но под наросшей за годы броней по-прежнему ранимая душа. Они уязвимы и вряд ли смогут до конца оправиться. Порой они испытывали физическую боль, но не реже, а то и чаще – душевную. Синяки рассасывались. Но оставались язвы, в которые можно было ткнуть неосторожным пальцем. Оливье стал мудр и осторожен.
Но от сознания этого ее разочарование не стало легче.
Они оставили велосипеды на острове Святого Людовика и пошли по мосту Мари на правый берег. Солнце висело низко, платаны на берегах реки отбрасывали на воду длинные темные тени.
– Мне туда. – Оливье указал на восток. – Ты доберешься? Ноги еще идут?
Ей нужно было знать, увидит ли она его снова, но она не могла этого показать.
– О, я в порядке. И всегда могу взять «Убер», если вдруг почувствую слабость.
