Оливье перечитывал все, что я писала, и говорил, что ему нравится, а что нет. Что можно изложить смешнее. Что – эмоциональнее. Меня поражала его проницательность. Он был одарен врожденным пониманием того, что важно в любом авторском тексте: чтобы читатель что-то почувствовал. И вновь позволила себе усомниться в разумности его выбора: ему ли заниматься юриспруденцией? Она казалась такой сухой, основанной на фактах, правилах и законах, такой черно-белой.
– Может, это и не навсегда, – сказал он мне. – Но я подведу семью, если откажусь от работы с отцом.
Его чувство долга меня впечатляло, но мне было грустно оттого, что он не прислушивается к зову своего сердца. Я знала, как сильно он любит книги и чтение – его комната была завалена томиками в мягких обложках. Он не мог пройти мимо лавки букиниста, не купив что-нибудь для пополнения своей коллекции. Но Оливье, казалось, смирился со своей участью, и я ничего не могла сделать или переубедить его.
Даже будучи постоянно занятой, я не пренебрегала обществом Натали. Всегда не одобряла девушек, которые бросали своих друзей, когда влюблялись. У меня было достаточно времени, чтобы видеться с ней днем, когда Оливье сидел на лекциях. Обычно я убирала в комнатах детей, застилала их кровати, стирала, затем шла на кухню и составляла список покупок. А после отправлялась на встречу с Натали – в ожидании сидела в кафе на углу, а если было солнечно, то прямо на улице, и прочитывала несколько страниц «Большого Мольна». Дело шло медленно, и больше половины слов мне приходилось выискивать в моем мини-словаре «Коллинз джем».
Она прибегала, всегда опаздывая, всегда рассказывала какую-нибудь безумную историю, всегда выглядела потрясающе в нарядах, которые я бы никогда не рискнула надеть. Она наслаждалась каждой деталью моего романа с Оливье, мысленно жила им, в то время как сама избегала отношений, напуганная супружеской неверностью своего отца. У нее бывали случайные интрижки, но, похоже, она не хотела ни с кем сближаться.
– Не все мужчины такие, как твой отец, – говорила я ей.
– Да, но я не знаю, как понять, кто из них такой, а кто нет. Поэтому проще не связываться.
Мне было грустно, что ее так ранило поведение отца, и именно по этой причине я не стала рассказывать ей, что произошло между мной и Жаном Луи. Она весьма язвительно отзывалась о секретарше, с которой сбежал ее отец, и я вовсе не хотела оказаться жертвой ее язычка. Злословящая Натали была ужасна, и в любом случае я уже достаточно изругала себя.
Тем не менее я поделилась с ней своими опасениями по поводу Коринн. Я до сих пор не могла понять, в каком настроении она будет.
– Дорогая, все парижанки нелегки в общении. Ты не найдешь ни одной, на которую было бы легко работать.
– Но есть еще кое-что, – возразила я. – Скверный характер – это понятно. Но я думаю, она больна.
– Может, у нее Пи-Ди?
– Что за Пи-Ди?
Натали постоянно сыпала аббревиатурами, которых я не понимала.
– Послеродовая депрессия.
– О, ты имеешь в виду «бэби блюз»?
Я вспомнила, как мама произнесла эти слова, когда моя тетя, только что родившая моего младшего кузена, похоже, поехала крышей.
Натали кивнула:
– Эта штука в два счета сводит с ума совершенно нормальную женщину. Думаю, у моей мамы это случилось после рождения моего брата. Тогда она начала пить. По-настоящему пить.
Я видела, как Натали разволновалась. Она ненавидела говорить о своей семье. На самом деле ее настоящая жизнь началась в тот день, когда самолет с ней на борту приземлился в аэропорту Шарль де Голль и Жижи, поджидавшая ее у выхода для пассажиров, распахнула объятия. Так что мы оставили эту тему.
Наступил декабрь, а вместе с ним пришло и предвкушение Рождества. Я, решив остаться в Париже, с нетерпением ждала праздника. Непривычно было в это время находиться вдали от дома, но съездить туда было слишком дорого.
Коринн, казалось исполненная праздничного настроения, начала украшать квартиру. Появились роскошные гирлянды шаров, огромные букеты темно-красных роз, плети плюща и громадная елка, которую двое мужчин подняли по лестнице.
– Что дети хотели бы получить на Рождество? – спросила она меня однажды днем, водя карандашом по списку.
– Шарлотта больше всего хочет роликовые коньки. Она смотрела на детей, катающихся на роликах в Тюильри, и ее глаза были круглыми от желания.
– Bonne idée![173] – Коринн, кажется, привело в восторг мое предложение; она записала его. – А Гуго тоже?
– Нет. Гуго хочет воздушного змея.
– Un cerf volant![174]
Она, похоже, считала меня гением. На несколько минут мы почувствовали себя чуть ли не родственниками, болтали и смеялись, почти как сестры.
