– Мы, конечно, можем зайти, – сказала Сара. – Что нам мешает?
Джулиет рассмеялась, дала им свой адрес, и они договорились на вечер понедельника. Уж не собирается ли она положить начало тренду? Неужели Париж наводнят толпы женщин, приехавших воссоздать себя?
Когда занятия закончились, она завернула в «Э. Дехиллен» и долго в изумлении бродила по проходам. Она словно попала в прошлое: полки были забиты всеми предметами кухонной утвари, которые только можно вообразить – причем о назначении некоторых догадаться ей не удалось. Больше всего ей понравилась медная посуда – сверкающие красным золотом кастрюли, горшки и формы выстроились вдоль стен, – но были и более обыденные предметы: разделочные доски, вилки, скалки.
Ей пришлось купить жестяную форму для мадлен и пару деревянных ложек, чтобы украсить ими кухню в доме, где она когда-нибудь обоснуется. Едва ли не выпрашивая у продавца-ассистента свои мизерные товары, Джулиет чувствовала себя туристкой, но, по крайней мере, пыталась говорить по-французски и была рада, что ее понимают. Довольная покупками, она отправилась домой.
Когда она добралась до квартиры, ее прежние опасения рассеялись. Она включила лампы и музыку, зажгла ароматическую свечу и почувствовала, как на нее снизошло чувство покоя. Она начала составлять список того, что ей понадобится, когда Лиза и Сара приедут в гости. Потом подумала, почему бы не пригласить еще несколько человек? Устроить apéro dînatoire и подать то, что она научилась готовить? Можно позвать Мелиссу и Бернара, ну и Натали, конечно, – ее бар закрыт в понедельник вечером, так что она, скорее всего, будет свободна. И Оливье. Джулиет не могла отделаться от мысли, что это хороший повод снова связаться с ним.
Она села за ноутбук. Нужно написать еще одну главу. Ей придется поделиться с ним этими воспоминаниями, чтобы получить хоть какие-то шансы на совместное будущее – останутся они друзьями или им уготовано нечто большее?
Через несколько дней я вернулась с занятий по языку, чтобы переодеться. Мы с Оливье собирались в кино, посмотреть новый фильм «Двери» с Вэлом Килмером в маленьком кинотеатре рядом с его квартирой. Для меня вечер складывался идеально: мы будем только вдвоем, в темноте, целых два часа, и я вернусь не слишком поздно. Иногда прогулки с его друзьями были утомительны, и я с трудом вставала на следующий день. Я уже уложила Артюра в постель, а старшие дети тихонько уединились в своих комнатах и готовились заснуть.
Ко мне в дверь постучалась Коринн:
– Мне нужно с вами поговорить.
Ее лицо было серьезным, и я сразу подумала, не стряслось ли что-то с кем-то из детей.
– Les enfants?[188]
На ее лице мелькнуло раздражение.
– С ними все в порядке. Следуйте за мной, пожалуйста.
Она направилась в гостиную. В ее тоне было что-то ужасно официальное, и у меня заколотилось сердце. О чем бы она ни хотела поговорить, это были не очень хорошие новости. Что могло случиться?
Жан Луи сидел на дальнем диване и просматривал какие-то бумаги за бокалом вина, что часто делал перед ужином. Когда мы вошли, он удивленно поднял глаза:
– Что такое?
– У нас небольшая проблема, – сказала ему Коринн, и он нахмурился.
– Что случилось? – спросила я.
Может, кто-то из детей сказал что-то, что ее встревожило? Что такого я могла натворить?
Между большим и указательным пальцем Коринн зажала коробочку.
Красную коробочку. Маленькую красную кожаную коробочку с надписью «Картье».
Я посмотрела на нее, не решаясь заговорить первой. Это было похоже на ловушку, и я боялась выдать себя.
– Я нашла это в вашей спальне. – Она взглянула на меня, подняв брови. – В ящике стола.
Мне следовало спрятать чертову коробочку получше. Например, оставить ее в сумке. Но я боялась уличных воров и потому нашла ей место в нижнем белье.
– Не понимаю. – Я нахмурилась. – Вы… рылись в моих вещах? Но почему?
Лицо Коринн было словно высечено из камня, ее глаза буравили меня.
– Вы ведь знаете, что там внутри, не так ли?
Я лишь пожала плечами. Попыталась выиграть время.
Искала подсказки.
Она открыла коробочку, и серьги ослепительно засверкали. Их блеск почти ослепил меня. Жан Луи нервно прочистил горло и скрестил руки на груди. Я посмотрела на него. Его лицо выражало виноватую мольбу.
«Не выдавайте меня», – говорили его глаза.
Я не могла сказать Коринн, что ее муж вручил мне эти серьги. Это было бы слишком подозрительно. Я с самого начала знала, что этот подарок – не просто благодарность за поддержку семьи. Он был более значимым, и Коринн, если бы я сказала правду, поняла бы, что мы что-то скрываем.
– Мне так грустно, – произнесла Коринн, глядя на драгоценности. – Я не предполагала, что вы воровка.
Я вспомнила, с каким презрением она фыркнула, говоря о ворах в тот вечер, когда мы встретились впервые.
– Эти серьги стоят целое состояние. Но думаю, вы это знаете.
– Я ничего не знаю. – Мне подумалось, что отрицание будет лучшей тактикой.
– Так почему же они лежали в вашем ящике среди трусиков? Kneecker[189]. – Она выплюнула это слово, как вишневую косточку.
Жан Луи снова откашлялся и сказал:
