Когда я закончила собирать вещи, Коринн вывела меня с чемоданом из квартиры. Жан Луи читал детям сказку, и я замешкалась на пороге, желая обнять их в последний раз. Но она вытолкнула меня за дверь и повела вниз по лестнице, через двор и на улицу. На улице ждала машина, водитель курил тонкую сигару. Он едва поднял глаза, когда Коринн открыла заднюю дверцу и велела мне сесть.
Она быстро заговорила с ним и протянула ему конверт с деньгами, затем повернулась ко мне:
– У него есть деньги вам на билет. Он не уйдет, пока вы не сядете на паром.
Я не смотрела на нее и не отвечала. Это был мой последний шанс сказать ей правду. Но даже если бы я это сделала, мне бы это не помогло. Я не могла поступить так с Гуго, Шарлоттой и Артюром, которые обожали Жана Луи. Я должна была пожертвовать собой, чтобы спасти их брак и детей.
Так что это было прощание. С Парижем, с приключениями, с моей мечтой и с прекрасным парнем, которого я полюбила.
Машина удалялась по улице, которую я начала считать своей, по моим щекам текли слезы. Я не хотела, чтобы Бобуа и этот тип за рулем видели мои слезы, но не могла не расплакаться, когда ужасная реальность дошла до моего сознания. Никогда больше я не побегу по тротуару, зная, что через несколько минут окажусь в объятиях Оливье, наши губы сольются в затяжном поцелуе, а наши пальцы переплетутся.
Водитель молчал, глядя на дорогу впереди. Он со спокойной решимостью вел машину по улицам, и я чувствовала, как все ускользает от меня: Эйфелева башня, Сакре-Кёр, мосты с левого на правый берег, которые я так хорошо знала. Больше не будет тающего во рту крок-месье, который так здорово утоляет голод, невысоких бокалов с citron pressé[190], от которого пощипывает язык, бутылок дешевого красного вина, от которого зубы становятся фиолетовыми, если выпить слишком много… Мне больше не понадобятся заученные слова, которые теперь так легко слетали с моих губ: «Oh la vache! Chouette! J’ai la pêche!»[191] Я еще не овладела языком, но мне было гораздо легче говорить по-французски, чем раньше. Не приходилось с таким напряжением подбирать слова.
Когда мы выехали на автотрассу, ведущую в Кале, я погрузилась в тревожную дремоту. Мы сделали остановку, но у меня не хватило духу даже подумать о бегстве, пока водитель был в туалете. Я могла бы спрятаться где-нибудь, а потом на попутках добраться до… Куда? И я решила позвонить родителям. В Англии десять часов вечера, они наверняка скоро лягут спать.
Слава богу, ответил папа. Я представила себе, как взвивается мама, уверенная, что ночью любой звонок несет только плохие вести, как она пристально следит за папиной реакцией, чтобы оценить масштабы бедствия.
– Папа, – сказала я негромко, четко произнося слова. – Я возвращаюсь домой.
– Хорошо, милая, – ответил он с тем спокойствием, которое делало его прекрасным специалистом.
– Я сяду на ночной паром.
– Хочешь, я приеду и встречу тебя?
В обычной ситуации я бы отказалась. Для него это был ужасно долгий путь. Но жажда семейного тепла оказалась сильнее моей совести.
– Да, пожалуйста…
Я захлебнулась слезами и тут почувствовала руку водителя на своем плече. Повернулась и жестом дала ему понять, что мне нужно еще две минуты. Он кивнул. На мгновение на его лице мелькнуло сострадание. Я не знала, что ему наговорила Коринн, но, вероятно, ему заплатили достаточно, чтобы он не сочувствовал моей беде.
– Я приеду, – сказал отец.
Мой добрый, надежный, замечательный папа. Я представила, как он, в спортивных штанах и вельветовых тапочках, удерживает нервно подпрыгивающую маму, которая хочет вставить в наш разговор свои два пенса.
Через пять минут мы снова были в пути.
В Кале водитель купил мне билет, сунул его в паспорт и повел меня к очереди пассажиров. Меня била дрожь: морской воздух был намного холоднее городского, с примесью соли и въедливой сырости, которая пробиралась сквозь пальто. Водитель стоял со мной, пока я не дошла до конца очереди и не отдала свой билет, кивнул мне на прощание, когда я подошла к трапу, а затем исчез в ночи. Его миссия была выполнена.
Первую часть пути я провела на палубе, в холоде, держась за поручни и глядя вниз, в черную воду. Наверное, я плакала, потому что какая-то женщина обняла меня за плечи, завела в столовую и угостила водянистым какао.
– Ни один мужчина не стоит твоих слез, – сказала она мне, когда мы сидели за пластиковым столом, а паром безудержно раскачивался.
Я обессиленно опустила голову на руки, и она погладила меня по спине. Когда я подняла голову, ее уже не было, а мой горячий шоколад остыл и покрылся склизкой коркой. Я выбросила его в мусорное ведро и устроилась на пассажирском кресле. Вспомнилась предыдущая поездка – мое волнение, предвкушение, нервы. Теперь их место заняло отчаяние и холодный ужас.
Вот и Дувр, вот и мой отец на другой стороне барной стойки. На нем был его серый субботний джемпер с молнией на шее. Я зарылась в его объятия, вдыхая знакомый запах стирального порошка, пены для бритья и его самого.
– Все в порядке, милая, – сказал он мне.
Нет, никогда не будет все в порядке. Но я ехала домой.
