Когда они принялись за еду, Оливье налил им по бокалу из бутылки жигондаса. Это было глубокое и насыщенное вино, идеально подходящее для того, чтобы растворить смущение и чувство неловкости. Когда они закончили есть, Оливье отодвинул свою тарелку, оперся подбородком на руку и посмотрел на Джулиет. Вздохнул:
– А теперь мне придется убить Жана Луи Бобуа. Досадно. Но это вопрос чести.
Джулиет разразилась смехом. Она уже и забыла, как веселил ее Оливье. Как ей нравился его сухой, самоуничижительный юмор. И даже если сейчас он шутил, ей нравилось, что он защищает ее.
– Пока нет, – сказала она. – Не сейчас. Не хочу, чтобы ты попал в тюрьму, раз уж я тебя нашла.
– Супругам разрешены свидания.
Она покраснела.
– Он не стоит того, чтобы из-за него садиться в тюрьму. Должна быть лучшая месть.
– Да. И я знаю, что это может быть.
Она смотрела на него, на улыбку, играющую на его губах, в его блестящие глаза. Под его взглядом она чувствовала себя свечой, тающей в луже горячего воска.
– Это хорошая идея?
Она говорила легко, но прекрасно понимала, что они оба уязвимы, что им не стоит торопиться с чем-то только потому, что у них есть история.
– У тебя еще три недели в Париже?
– Чуть меньше.
Она почувствовала панику – время шло слишком быстро.
– Мы могли бы провести некоторое время вместе. Мы же так мало знаем друг друга.
В каком-то смысле тот факт, что они когда-то были близки, делал ситуацию еще хуже. Стал бы Оливье сравнивать ее нынешнюю с прошлой – легкой, гибкой, двадцатилетней? Будет ли он шокирован лишним весом, потерей тонуса?
– Эй. Все в порядке. Я пойму, если ты не захочешь. Но может, нам обоим нужно немного развлечься? Нам нравятся одни и те же вещи. Мы можем сходить в театр, на джаз, на читку, например? И поужинать. Я скучаю по ужину с кем-нибудь.
О боже. Он поглаживал внутреннюю сторону ее запястья. Она едва могла дышать. Ей не было дела ни до театра, ни до джаза, ни до чтений. Она закрыла глаза. Голова кружилась от вожделения, жигондаса и запаха одеколона. Он перестал гладить ее, и она открыла глаза, ожидая его прикосновений. Он смотрел на нее.
– On y va?[219] Пойдем?
– Куда? – Джулиет откинулась назад и провела руками по волосам.
– Chez moi[220].
У нее сжалось сердце. Ей удалось только кивнуть. Она не могла поверить, что это происходит. Она не могла поверить в свои чувства. В эти маленькие стрелы вожделения с алмазными наконечниками, пронзающие ее, такие же сладкие, как в двадцать лет.
Внезапно счет был оплачен, и она под руку с Оливье, спотыкаясь, вышла на улицу. Она шагнула вперед, чтобы оказаться ближе к нему, и тогда он заключил ее в свои объятия: здесь никто не мог их увидеть. Их поцелуй вместил целую жизнь с ее тоской и удивлением, дневными грезами, фантазиями и слезами на подушке, воспоминаниями, болью и намеками на былое. Она прислонилась к нему, и теперь его рука лежала на ее шее, массируя каждый позвонок, пока она чуть не вскрикнула от удовольствия, которое доставляли его прикосновения.
– Пешком? – спросил он. – Или на метро?
– Далеко?
– Quinze minutes[221].
Она предпочла пройтись пешком, хотя было холодно. Ей нужен был воздух, луна, запах улиц, звуки людей и музыки. Она хотела, чтобы ее видели. Она также хотела знать, куда идет.
– Моя квартира – на улице Оберкампф, – сказал он. – Когда я ее купил, она была не такой крутой, но я хотел, чтобы она была достаточно большой для детей. Теперь она очень… интересная.
Джулиет догадалась, что его постиг обычный компромисс разведенного отца. Обычно отцы оказывались в слишком маленькой квартире, тесной и убогой, а дети, навещая их, по очереди жили в свободной комнате. Эмма ведь явно из тех женщин, что обязательно побеждают в любых переговорах.
Они вышли из квартала Марэ на восток, в сторону Одиннадцатого округа, и направились к улице Оберкампф. В это время суток здесь все еще было шумно, звучали музыка и смех, лился свет из дверных проемов. Вокруг словно вертелась головокружительная карусель подвальных забегаловок, ресторанов авторской кухни и дешевых коктейль-баров – центр вечеринок, где было полно молодых, веселых, энергичных людей. Джулиет должна была бы ощущать себя старой, но, когда они с Оливье пробирались по улицам, переплетая пальцы и крепко сжимая их, чувствовала себя богиней. Только бы он понял, как много это для нее значит.
