– Все так говорят, – произнесла дородногрудая птица. Ворона метнула в Херби взгляд до того злобный, что кровь бы хлынула даже у трупа.
(Я это уже слышал, подумал Херби.)
– После того, разумеется, – продолжала вторая ворона, – как они тобою коварно воспользуются. Моя сестра Бьюлаляндия никогда не врет. Матримония тотчас – либо навсегда живи во грехе.
– Эт точно, – согласным хором вторила ей стая. – Загладь свою вину, – посоветовала вторая ворона.
Облачко продрейфовало своим путем мимо Херби.
– Если соблаговолите подождать, – учтиво крикнул птицам он, – мне кажется, я сумею доказать, что вы меня не за того приняли.
– Не можем бы, блядь, ждать, – обреченно ответствовала вся туча ворон. – Мы прикованы к этой ебаной тучке!
– То есть, – пояснила ворона с самой вершины облачка, – никто не может с него слететь, пока сестру не выдадим замуж. – Она показала крылом на ту ворону, что говорила первой. Теперь она стояла на самом кончике облачка и озирала Херби.
– Хотя если присмотреться, он, ять, совсем не мой тип, – подвела итог она. – А кроме того – и вообще, блядь, машина. Мне цыпляток от него нипочем не родить.
– В этом, мадам, вы можете быть совершенно уверены. – Фары Херби провожали взглядом удалявшееся облачко. С востока дул жесткий ветерок.
– Корова ты мягкотелая, так мы никогда не слетим с этой ебаной тучи. – Одна старая птица раздраженно стукнула пером по лбу несговорчивой невесты. – Так и вижу, что сдохну в этой кучевой хуйне. Я уже устала питаться другими птицами. Как же хочется мне хоть клювик макнуть в сочного дождевого червячка – да хоть и в какую-нибудь старую мышь-полевку! Блин, видела б тебя сейчас твоя мать. – Ворона в отвращенье отвернулась. – Ее стошнило бы зелеными лягушками.
– Мне тоже своих проблем хватает, – крикнул им вслед Херби, – но я вижу, что беседа наша пресеклась раньше времени.
Облачко яростно тряслось от спорящих птиц. Свара быстро набирала обороты, и вот уже сколько-то раздосадованных ворон быстро вонзали свои острые клювы друг в друга.
А некоторые принялись воздвигать флаг с девизом
Воздух вдруг потемнел – это вторая стая кубических и сферических птиц опустилась на дерущихся ворон.
Летучая воронья тюрьма начала распадаться, и отсеченные птичьи головы дождем пролились на пляж. Оттуда градиной вылетело чириканье:
– О, снова питаться чистым зерном, не облепленным всем ароматом творенья!
На песке под обреченной тучкою играли школьники. Те, что посерьезней, скакали на деревянных лошадках или гусях, либо просто на палочках верхом: с одной стороны к палочкам были приделаны головы лошадей, львов или гусей, а с другой— колесики.
По ебаному этому песку шаркали ногами компашки голозадых живых мертвецов – все тела в громадных и омерзительным на вид сочащихся болячках и нарывающих язвах.
На радиевых женщинах висели крохотные наросты – словно недосформированные зародыши или потеющее мясо, они непристойно болтались у них и меж лопаток, и между мягкими внутренними сторонами их веретенообразных ног.
Одна несчастная боролась сразу с тремя выростами человечьей грибницы у себя на ебаной голове; вылепленные Менгеле, сплошь ручки, как у гончих, рожденные от лучей талидомида, до отключки избитые спазмо-кузены.
Клочья болезного мяса, бурливые, как газировка, связанные вместе вьюнками, лежали яйцами-мутантами, будто оставленные инопланетными марионетками из какой-то заблудшей торпедирующей галактики.
Эти нечаянные урожаи регулярно изрыгались на алчные пески Бельзенского побережья, где их прожорливо сжирали тралящие армии голодающих, привлеченных к знаменитым свалкам внутренностей этого курорта.
Коммандос работали пляжечесами – сдирали с тел узловатые шнурки, которые те носили на запястьях, и наводили их на громадные известково-хлорные ямы.
В разгар сезона, когда златой час зари сиял цитринитасом и рубедо, и орды живых мертвецов чумою и пиздецом наползали на пляжи, Верховный Капо открывал бензиновые ванны, где плоть и жир счищало с человечьего скелета быстрей крыс в канализации.
На Херби упал человек с волглой и сухменной гангреной, стекавшей с его тела, а миниатюрная дырочка у него в сердце, проделанная иглой от шприца с хлороформом, была у него по-прежнему отчетливо видна.
– Пассажиров не берем, лапа, – нежно сказал Экер, рукою смахивая человека с крыши машины. – Через минуту подойдет другой автобус. – Он обратился к автомобилю: – Поезжайте, маэстро.
Запоздало Экер перекрестился, после чего и рухнул назад, побежденный.
Не сводя взгляда ни с чего, упиваясь этою землей многообразья, Херби был заворожен. Редкие и драгоценные минералы, ярь-медянка, бораль, бол аммиачный, негашеная известь пронизывали эреальные и волатильные черные скальные пруды и альбедный песок.
Истребленье – панацея, на коей мы и плывем.
Они выехали на чистый участок пляжа невдалеке от моря.
– Вот местечко не хуже прочих, – вздохнул Экер. – Тут и устроим пикник.
