– Плих, плюх, летать, а коль помру – плевать… – Из-под вращающейся скалы, полупогребенной в вихре волн, эхом вторил ответный голос:
– И буду по Убанги топотать, пока с копыт не кинусь.
Вскоре уже сотня голосов состязалась за то, чтоб их услышали, после чего рассыпались в отчаивающейся Ноосфере.
Себе под нос Херби проворчал пару строк из «Недоброчела, монстра суеты» э. э. каммингза:
У буддистов есть для этого слово, Шуньята – «пустота», сиречь «отсутствие» (повсеместное). Утверждение, что пустотность это живая и рождает все формы Феноменального.
Крыло Херби изогнулось в невольной улыбке: когда виселица высока, путешествие к Небесам короче.
Ласки в хватке лхасской лихорадки и дюжина иных заразных организмов струею били в волны, и окровавленные пур-пурно-красные младенцы колотились меж их челюстей, а из ноздрей тянулись розовые вымпелы жженой плоти.
– Сеньориты. – Крупная ласка тявкнул, рассмеявшись. Он манил к группе загорающих мамаш. – Видите…
– Жить несущественно, – это «фольксваген» подслушал, как лорд Хоррор признавался Экеру. – Важно только, как умираешь. Честь лишь у мертвых. Нирване уютно у тебя в гробу.
Херби ехал дальше, следуя за береговою полосой к пирсу. В волнах резвились изящные лебеди. На много миль расстилался золотой ковер… сверкающих златых зерен чистого, крепкого песка. Ковер из детской бробдингнегских габаритов. Херби сглотнул аккумуляторной кислоты. Вот тут уж точно Рай для детворы, их Эльдорадо Всяческого Счастья. Будущие архитекторы радостно возводили фантастические замки, после чего блаженно сносили их вновь. Детские требованья в полной мере удовлетворялись волнующими поездками на осликах. Хриплый движок Херби исполнил чух-чух.
Тигр Тим романтично прохаживался рука-об-руку со своей нареченной – Тигровой Лилией. В опрометчиво размещенных ямах с мертвыми рылись гадаринские свиньи. Ханс и Фриц – Детки Каценъяммеры – играли в роллербол с Близняшками Боббзи. Матт и Джефф играли в ладушки с Кокнутым Котом. Тинтин примерял хула-хуп, но какое-то нервное дитя все время швырялось ракушками в его вращавшиеся бедра. Проходившие отпечатки в песке выказывали неуклюжую походочку долговязого Алли Слоупера.
Чревовещатели – Панч и Джуди с Песиком Тоби – вместе исторгали визг хохота из крохотных душонок, оказавшихся на седьмом небе восторга. И кому какое дело, что юбки или брюки полумертвых чуточку забрызжутся, когда забредут они в артериальные лужи? Уж точно не Херби, который бодро катил вперед по береговой полосе, а фары его не спускались с железного пирса, торчавшего прямо в черное море. Там набились тысячи людей.
Никакого им, блядь, имбирного пива, сушеной картошки и мороженого. Колеса его хрустели по мигрирующим мечехвостам.
Ебаное солнце, жгущее из радио-вселенной, заливало хром Херби. Устричник – белый фартук его и шляпа-пирожок излохмачены – окликнул его от прилавка, когда он проезжал мимо.
– Свежие устрицы, браток; в них тебе все сливки моря.
От долгой череды беременных евреек, которых по Золотой Миле конвоировали эсэсовцы на ослах, донеслось страдательное жалобное мычанье. Голые, рука у каждой на плече сестры, они уходили в море, всхлипывая, негритосски-счастливые наваливались в черные воды.
На ум Херби взбрел уместный куплет из старой Пенгборновой матросской песни:
– Давайте, Сиськи, шире шаг, – аранжировал широкобедрый
Херби нахмурился. В сотне ярдов подале желто-зеленый луч сиял в толще бурливых вод, где плавали или зависали без движенья рыбы, а под волнами маленький «фольксваген» различал толпы склеенных желейными детками евреек – они парили русалками, и их мертвопиздые лица с глазами как грецкие орехи глядели, не мигая, ввысь, в водянистое небо негреско.
За спиной он услыхал высокий жалобный голос – то запел устричник:
Сонно бибикнув, Херби признал свою песенку.
– Майстер Дитрих Экхарт не смог бы выразить этого лучше. – Голос его был одним долгим наркотическим затягом.
