Стыд бодрит, я зажмуриваюсь несколько раз и сиплю:
– По статистике, чаще всего виновными оказываются близкие родственники и вторые половинки.
– Вы думаете, что его убила Марина?
Катя ошарашенно таращится на меня.
– Это гипотеза. Я не настаиваю.
– Хорошо, а зачем ей убивать Марка?
– Не знаю. Не удалось с ней связаться.
– Предположите, Нура.
– Говорят, что у него были проблемы с наркотиками. Возможно, что из-за этого…
– Да не наркоман он, – ухает Катя, – он не выглядит как торчок.
– Откуда вы знаете, как выглядят торчки? – мягко парирует Александр Альбертович. – Катерина, у вас другая гипотеза?
– Нет, другой нет, – она быстро сдается, складывая на столе руки одну поверх другой.
Аккуратно оглядываю Катю: ни следа возражений, только колени плотно сжаты. Помню ее такой в периоды влюбленности. Катя становится не такой колючей, а все угловатости прячутся за кокетливым смехом и заискивающим взглядом.
– Сделайте план мероприятий и отрабатывайте гипотезу. Сценарий жду в субботу, запись во вторник в это же время. Публикуемся в пятницу вечером, прекрасное время для релиза. Вопросы?
Мы отрицательно качаем головами, пока он собирает портфель и обувается.
– Нура, вы засыпаете на ходу. Подвезти?
– Нет, мы пройдемся, – я отвечаю быстрее, чем поплывшая подруга.
Как только дверь закрывается, обвожу Катю укоризненным взглядом. Она точно порхает над землей, напевая песню, которую в обычном состоянии назвала бы «сопливой».
Ночью мы делим задачи поровну. Кате достается общение с судмедэкспертом и Вороной, а мне – поездка в Иваново и изучение социальных сетей Марины. Находясь в каком-то полузабытье от усталости и восторга, мы чертим на куске старых обоев карту – больше для пафоса, чем для пользы, конечно. Сейчас там всего три имени: Марк, Татьяна Петровна – его мама – и Марина. Я обвожу ее имя красным маркером трижды. От мысли, что Марина могла убить его, возникают и зудящее любопытство, и тошнота, и постыдное восхищение.
Весь следующий день я брожу на ее странице в ВК, где онлайн она не появлялась пару недель. Общих друзей нет, как и людей с фамилией Цветкова. В графе «семья» прочерк: ни сестер, ни братьев. Зато есть группа «Выпускники дома ребенка № 5. Екатеринбург».
Можно, разумеется, написать директору детского дома или, того лучше, отправиться на Урал, чтобы встретить ее случайно в метро. Но я ограничиваюсь заявкой в друзья и поиском ее аккаунта в телеграме.
Чувство, что я переступаю границы дозволенного, усиливается к пятнице, по дороге в Иваново. Поездка занимает пять часов, но страх словно растягивает их на целые сутки. Я приезжаю на «дежурство» после обеда, пожертвовав спокойствием и парами – мастерства, английского языка и техники речи.
Марк вырос в укромном дворе районных пятиэтажек, где все друг друга знают. Я кружу на площадке несколько часов, рассматриваю настенную живопись, наблюдаю за местными жителями, а бабушки у подъезда наблюдают за мной. Будь я настоящей журналисткой, то непременно опросила бы их. Но я надеваю наушники, включаю лекции по литературе, продолжая плутать от одного края дома до другого, боясь и надеясь пропустить Татьяну Петровну.
Больше всего в этом процессе ужасает ожидание. Я успела придумать семь вариантов, как начать с ней диалог. Но все они звучат примерно так: «Здравствуйте, скажите, ваш сын был наркоманом?»
Бабушка в сером пальто и красной шапке размахивает руками, глядя на меня. Проходит какое-то время, прежде чем я ставлю на паузу лектора.
– Чья ты? Ты, – она указывает на меня пальцем, тычет им в разные окна, – из какой квартиры?
– Да она не понимает по-нашему!
– А я по-ихнему не умею.
Смахиваю дымку растерянности, вдавливая ногти в ладони:
– Вы мне? Я к Варлановым приехала.
– Маркова подруга, да? Бедный мальчик, такой светлый, такой…
Голоса сливаются в единый неразборчивый хор причитаний. Я не слышу их, потому что седая голова Татьяны Петровны выглядывает из окна второго этажа и хрипит:
– А я думала, Марина явилась.
– Здравствуйте, – выдавливаю я кое-как, – меня Нура зовут, я из…
– Из подкаста, слышала. Ты бы хоть предупредила.
– Третий час ходит все выглядывает, вынюхивает, – солирует пенсионерка в красной шапке, – Тань, прогнать?
Желание сбежать становится ощутимее, когда бабушка удобнее перехватывает металлическую трость. Дверь в подъезд со скрипом открывается, и я, подгоняемая тягостным вниманием, юркаю в полумрак, чуть ли не взлетая на порог старенькой квартиры.
Татьяна Петровна опирается спиной о стену, пряча руки в широких карманах черного халата. У нее распухшее лицо и красные глаза с паутиной лопнувших капилляров.