– Простите, – задыхаясь говорю я, – я пыталась с вами связаться, но, видимо, со связью что-то.
– Мой руки и включай свой диктофон.
– Я вот к чаю принесла, – протягиваю кулек с пирожным.
– Столичное?
– Нет, на углу купила.
Она удовлетворенно хмыкает и, шаркая ногами по кафелю, исчезает из темного коридора.
На кухне море фотографий, на большей части из них запечатлен Марк. Я оглядываюсь, пытаясь понять, можно ли делать комплимент дому? Где-то очень близко к горлу уже распускается знакомый страх – сделать или сказать что-то не то. Но я решительно играю желваками скул под недобрым взглядом матери Марка.
Передо мной ставится рюмка. Татьяна Петровна угрюмо смотрит, пододвигая ее ближе.
– Простите, я не пью, – мямлю, отодвигая, кажется, водку.
– Ты из этих?
Киваю, хотя понятия не имею, кто такие «эти».
– Марк тоже не пил. – И тут неиссякаемый караван слез начинает свой путь.
Растерянно замираю, не зная, куда себя деть и что делать. Она заламывает пальцы, стонет и хнычет, словно ребенок.
Набираю воды в первую же кружку и подаю Татьяне Петровне. Захлебываясь, она выпивает стакан залпом, я наливаю еще, и еще, и еще… Пока на плите не начинает свистеть чайник. Теперь уже я без конца подливаю ей ромашковый чай.
Какая чудовищная, немыслимо бездарная идея – просить комментарии у женщины, похоронившей ребенка. Пытаюсь подобрать слова, чтобы не спровоцировать новую волну, но от страха язык вязнет в слюне.
– Я хотела спросить у вас про Марину.
– Приютская дрянь, – плюется она, – Марк до нее живее всех живых был!
– Вы думаете, что это из-за Марины, он… – замолкаю, готовясь задать самый ужасный вопрос в своей жизни. – У Марка была депрессия? Или, может, были проблемы с веществами?
Она сжимает чашку с нечеловеческой силой.
– Значит, так, мой сын никогда бы себя не убил. Он жизнь любил, даже сигареты не курил! А эта дрянь…
Тело наливается тяжестью, почти свинцовой. По обе стороны ее лица льются слезы, она размазывает их, громко высмаркиваясь и охая. Хочется что-то сделать, поменять, залатать. В арсенале только кипяток, который выручает до тех пор, пока не звенит будильник, напоминая о намазе и скорой электричке. Татьяна Петровна отводит меня в зал, чтобы я смогла помолиться перед тем, как уехать в «чертову Москву».
Возвращаюсь в эту самую Москву, когда небо покрывают ночные облака. Перебираю четки в руках, ощущая пустоту и, кажется, бессилие. Эта неделя походит на химическое удобрение – пользы столько же, сколько вреда. И словно только тут, именно в этом переполненном утомленными людьми вагоне, который мчит в «чертову Москву», я наконец могу обдумать все происходящее.
На телефон приходит сообщение от бубашки: «Джума Мубарак, Яруш! Как тебе имам?»
Хочется завыть от обиды, но я только стискиваю зубы. Пятничная проповедь и праздничный обед в новой мечети, куда я заявилась волонтером, состоялись без меня. Ударяюсь затылком о мягкую обивку, поджимаю губы и быстро набираю ответ: «Джума Мубарак! Хорошо, мечеть отличная и лекция интересная. У вас что рассказывали сегодня?»
Уже знакомое ощущение справедливой вины обрушивается на меня.
Ловлю свое отражение, мелькающее в темном стекле. Знакомые черты лица искажаются чернеющими деревьями, хотя я отчетливо нахожу те же нос, глаза и губы, но что-то кажется принципиально другим. Странное дело – видеть себя и не узнавать. Выдыхаю на стекло, заставляя его покрыться влагой, надеваю наушники и включаю очередную лекцию по литературе.
«…неугомонная какая! Девушка, вам уже сказали, Варланов скончался в результате падения. Почему он упал, мы знать не можем: поскользнулся, галлюцинации, там, или целенаправленно вышел в окно… Мы не знаем! Но были следы и алкогольного, и наркотического опьянения. Все, идите отсюда. Я сейчас охрану вызову!»
Запись с диктофона Кати прерывается. Она вздергивает носик-пуговку и по-девичьи, как-то совсем иначе, улыбается Александру Альбертовичу, который сидит за компьютером и прослушивает собранный материал. Мы завершаем запись заключительного выпуска, петляя по сценарию. Мастер изредка дает комментарии в маленькую говорилку на столе. Чаще это пометки для монтажа: порезать, убрать, вставить звук… А я говорю только то, что мне положено по сценарию, поглощенная вымученной печалью, причину которой трудно найти.
Подкаст получается. Правда получается. Его даже не стыдно выслать в семейный чат. Несмотря на то что наша гипотеза оказалась ошибочной, а официальная версия следствия подтвердилась.