От несправедливости хочется выть, драться и угрожать, но мне уже вменили две статьи: побои и, конечно же, оскорбление полицейского при исполнении. Поэтому я сижу на полу, поджав под себя ноги, ютясь между спящим Жорой и скучающей Инной. Она безрадостно восприняла мой подвиг и наш арест.
– Мама была права, – усмехаюсь, вспоминая, как женщина в форме, устало массируя виски, в красках описала все, что мне грозит: штраф, арест, отчисление, исправительные работы, – вся в отца.
Я считаю прутья, перешнуровываю берцы, завожу праздную беседу с соседкой, чтобы как-то отвлечься. В ожидании время тянется, а в голову лезут абсолютно глупые мысли, мол, Саша забыл, сейчас сюда зайдет Денис, меня отправят в следственный изолятор… Самое поганое – не сбитые костяшки и даже не последствия, а громоздкая беспомощность. Это похоже на чувство, возникающее у подножья небоскребов, – тревожное одиночество. Вот мир – сильный и большой, а вот ты. И тебя совсем не видно. Мне остается только ждать чуда в образе Саши, которого я умоляла привезти мой шопер. Хлюпающие унижения слышала вся часть, так что теперь я то и дело ловлю сочувствующие взгляды женщины-полицейского и Инны.
Злость, обида и отчаяние исчезают, оставляя за собой только разбитость. Я перестаю вздрагивать от бесконечных хлопков дверей, оборачиваясь и выискивая в каждом встречном Сашу. Располагаюсь рядом с Инной. Запах ее приторных духов перемешался с местным амбре, так что первое время мне очень тяжело дышать нормально. Я утыкаюсь носом в воротник блузы, надеясь, что это поможет.
– Значит, Санечка? Понятно, – хрипит Инна, облокачиваясь на меня. – И че он? Важная шишка, да?
Хмурюсь, пытаясь предугадать, куда в этот раз пойдет мысль новой знакомой.
– Включи мозги, Катюха! Уведут. Платьице надень, чулочки, приготовь на ужин что-нибудь особенное.
Робко киваю, прижимаясь затылком к черным прутьям и чувствуя, как блузка натягивается на переносице.
– Инна, не стыдите, – улыбаюсь я. – У меня просто опыта ноль. Мне в любви не везет.
– Мне тоже, – она отмахивается, заваливаясь на бок, пытаясь примоститься на холодном кафеле, отчего постоянно ерзает.
Тусклый лучик, отражаемый от дверного стекла, скользит по комнате и замирает на беспокойной фигуре. Саша сжимает под мышкой мой шопер с паспортом. Он не кажется мне рассерженным, когда наши взгляды встречаются, но точно выглядит уставшим.
– Твой?
– Не сказала бы.
– Если сюда прикатил в полночь, точно твой. – Она подкладывает под голову сложенные руки. – Не тупи, Катька. Мозги включай!
Недоумевающе смотрю на широко зевающую Инну, которая начинает посапывать. Саша разговаривает с женщиной-полицейским, быстро заполняя бумаги. Поднимаюсь и ощущаю всю тяжесть дня: ватные ноги, мокрая одежда, ноющая рука…
Камера открывается в полночь. Я молча выхожу из участка, жадно вдыхая морозный воздух. Саша протягивает мне шопер, глядя на парковку:
– Садись в машину.
Киваю, чувствуя, как к разбитости прибавляется чувство вины. Оно делает меня осторожной, вынуждая тщательно подбирать слова.
– Это альтернативная «Золушка», – говорю я, пристегиваясь, – в полночь тыква превратилась в карету.
– Рад, что у тебя остались силы для шуток.
– Но платье все равно перепачкала тыквой, да и волосы… – Недовольно оттягиваю передние пряди, которые тут же собираю в пучок.
Саша утомленно откидывается на спинку кресла, сжимая руль. Сдавливает переносицу двумя пальцами и шумно вздыхает.
– Я не знаю, что говорить, поэтому несу чушь, – шепчу я. – Извини.
– У тебя штраф почти пятьдесят тысяч.
Следующие слова приходится выдавливать, преодолевая болезненные спазмы в горле:
– Прости меня.
– За что?
Чувствую себя школьницей, которую поймали в туалете с сигаретой. Очень стыдно и очень виновато. Свожу ноги, чтобы они прекратили ходить ходуном, и отдергиваю пальцы от рта, как только вспоминаю, что в последний раз мыла руки еще в офисе.
– За компьютер и за участок тоже. Я сглупила. Дважды.
– И?
– И такого больше не повторится. – Проталкиваю ком, болезненно хмурясь.
– Прекрати встревать в передряги. Я не всегда буду рядом, чтобы тебя спасти.
Вжимаюсь в кресло, чувствуя, как меня прошибает холодный пот. Я таращусь на дорогу, пока сердце громко ухает от облегчения и волнения, которые бесперебойно сменяют друг друга.
– Разве ты не должен заявить в деканат, чтобы меня отчислили?
– За что? Ничего же не было. – Он кивает на шопер. – Открой.
Все вещи на месте: тетрадь, пенал, косметичка. Переворачиваю содержимое, вытряхивая из тетради два листа.
– Не ты украла ответы, а я сам тебе их дал.
Рот в изумлении распахивается. Просматриваю распечатанные ответы, недоумевающе хмурясь. Нужно что-то сказать, но Саша бархатно смеется, касаясь моего подбородка, закрывая мне рот. Сердце так колотится, что меня слегка потряхивает.
– Кажется, мне впервые нечего сказать, – шепчу я.