– Дебил! – задыхаясь от злости, воплю я. – Идиотище! Линзы протри, урод. – Стряхиваю густые капли, струящиеся по бордовой юбке, не замечая, как мимо проносится еще один автомобиль, вновь обливая меня кашеобразной жижей из снега, бензина и воды.
Ругая столичных водителей на чем свет стоит, я неуклюже добираюсь до первой кофейни, где выпиваю чай и съедаю трубочку со сгущенкой, которая оказывается полой. Немного остынув, я остаюсь за столиком. Наблюдаю из окна, как загорается вереница тусклых фонарей, ощущая, как мокрый подол липнет к ногам. Обида кусает за нос, расползаясь противными мурашками по телу. Глаза щиплет, и, чтобы не расплакаться, я задираю голову.
Сквозь шум от кофемашин пробивается знакомый мотив. Я с трудом разбираю текст, прислушиваясь к каждому слову. Пока наконец-то не расплываюсь в горькой улыбке – любимая песня мамы, которую ненавидел Денис.
Когда они разводились, она включала ее каждое утро, поставила на будильник, рингтон, даже вместо гудка… Эта песня стала ее гимном: рыдать, делать ремонт, стричь каре, общаться с юристом, собирать его вещи – все только под завывающий голос Кати Павловой. Эта песня преследовала меня во снах, уродуя их реальными воспоминаниями. Но потом одним днем мама сменила рингтон, будильник и вернула обычные гудки. А я нигде больше не слышала ее: группа непопулярная, трек, можно сказать, и вовсе неизвестный.
– Интересно, как у нее дела?
Я набираю номер мамы, жду пару гудков, готовясь сбросить вызов в следующую секунду.
– Тебе деньги нужны? – ее голос звучит, как обычно, сурово.
– Нет. Хотела узнать, как дела?
Начинает казаться, что связь оборвалась, но вскоре мама обеспокоенно отвечает:
– Что-то случилось?
– Нет, я просто позвонила.
– Катя, не ври мне, – замолкает, очевидно, дожидаясь моего признания, а потом строгим директорским голосом спрашивает: – Тебя отчислили?
– Господи! Мама, прекрати. Все хорошо: меня не отчислили, деньги есть, проблем нет.
– Понятно, хорошо. Я утром вылетаю в Китай, мне еще вещи нужно собрать…
– Ладно, – перебиваю я, – круто, что ты в порядке.
– Котенок, не хмурь лоб, морщины будут, – отвечает она будничным тоном. – Ты же знаешь, работа сама себя не сделает.
– Знаю. – Щеку обжигает капля. – Меня друзья зовут уже.
– Привезу тебе парочку платьев.
– Черных.
– Много не пей. И помни: глаза, горло, пах… – Я сбрасываю, прерывая ее трескотню.
По щеке катится новая горячая капля. Прижимаю ладони к лицу, шмыгая носом. Глаза жжет, я смахиваю слезинки, укладывая голову так, чтобы видеть музыкантов. Тонкие соленые потоки тянутся к вискам. Хочется дышать размеренно, глубоко, а вместо этого получаются рваные грудные вздохи, за которые очень стыдно. Но никому нет до меня дела: люди спорят, курят, шутят, целуются, поют новую песню – совсем не ту, что ненавидел Денис и обожала мама. А какую-то популярную и до тошноты назойливую. Громкие аплодисменты, и взволнованный голос солистки теряются в неторопливом шарканье ног. По улице, пошатываясь, проходит шумная компания. У всех в зубах дымящие сигареты, а в руках полупустые бутылки. Хмурый коренастый тип задерживается возле скамейки, где шушукаются какие-то женщины. Он ставит зеленую стеклянную бутылку рядом с ними, закидывает ногу на деревянные рейки и, покачиваясь, завязывает шнурки. Сигарета вываливается изо рта, когда он не то сдерживает отрыжку, не то икает. Он тянется за окурком, но вместо этого хватает за ногу женщину. Она взвизгивает, пытаясь скинуть руку незнакомца с бедра, а он только разражается смехом. За считаные секунды тройку женщин окружают столичные алкаши, которые погано свистят и вопят сальные комментарии. Какие-то мужчины с любопытством поглядывают на дебоширов, но никто не решается вмешаться. Я поднимаюсь на ноги, и стул с противным скрежетом отъезжает в сторону.
– Уроды, – шиплю, нервно запихивая руки в рукава.
Выбегаю на улицу как раз в тот момент, когда рыжеволосую незнакомку хватают за зад. Красная пелена застилает глаза.
Налетаю на мужика с огромным пузом, сбивая его с ног.
Я бывала в участках в детстве. Еще до того, как Дениса со скандалом отправили в отставку. Тогда я представляла, что это лабиринт с бесчисленным множеством стражников и узких комнат. Но сейчас все выглядит слишком реальным. Неяркий холодный свет играет бликами на сером кафеле. Темные металлические прутья тянутся от потолка и до самого пола. Длинную скамейку оккупировал бездомный, который ходит под себя. Пара мигрантов, совсем не понимающих по-русски, о чем-то спорят, облокотившись о клетку. Милая женщина с рыжими густыми волосами беззастенчиво сидит на корточках. Ее зовут Инна, она представительница древнейшей профессии, и именно ее я героически отбивала от пьяницы, о чьи зубы стерла костяшки левой руки. Пьяницу тоже задержали, но как потерпевшего. Так что этот увалень скрылся, прижимая к разбитой губе сложенный гармошкой бинт.