– Спокойной.
Утром поступаю ровно так, как обещала себе ночью, – просыпаю все будильники и пропускаю первые пары. До Москвы добрались заморозки, и выбираться из постели с каждым днем все сложнее, не говоря уже об улице. Потому я неторопливо вылезаю из-под одеяла, ежась от зябкого воздуха. За завтраком в голове все еще звучат отголоски вчерашнего вечера.
– Русский роман, чесслов.
Слизываю остатки йогурта с ложки и закидываю ее обратно в пустую пластиковую баночку. Почему-то хочется вытащить косметичку и сделать грустный макияж, но нужно быть расторопнее, если хочу успеть на лекцию через два часа.
Вынимаю из шкафа новое черное платье с запа́хом и длинными рукавами-фонариками. Осторожно провожу пальцами по плотной ткани, где заходят друг за друга полы обновки. Любуюсь полупрозрачными рукавами и глубоким вырезом. Надевать такое платье – отдельный ритуал, требующий тщательного внимания к деталям. Конечно, чулок у меня нет, но удается найти целые колготки. Поиски занимают почти четверть часа, но в конце концов из зеркала на меня глядит совсем другая Катя: худее и строже прежней. Синяки под глазами после бессонной ночи кажутся ярче, кожа тусклее, да и вся я – бледная копия себя прежней.
– Разумеется, мне известно, что черный цвет стройнит, но ведь не настолько. Когда я успела так похудеть?
Поправляю вырез на груди, со странным чувством глядя на незнакомую тростинку, которую легко можно переломить.
– Может, это из-за фасона? – вытаскиваю красную помаду и с первой попытки наношу ее ровно. Кручусь перед зеркалом, оценивая образ.
– Модненько. – Надуваю щеки. – Ну, не так уж и плохо! Просто непривычно.
Перед университетом заглядываю в «Азбуку вкуса», куда обычно наведываюсь как в музей, чтобы поглазеть на красивые полки. Удовольствие от статуса покупательницы элитных сыров длится всего несколько минут. Потом я выхожу из магазина вновь простой студенткой, потратившей недельный бюджет на дорогущие канапе и нарезку.
Полночи я провозилась, мучая себя вчерашними вопросами, которые так и не смогла задать Саше. Одеяло казалось слишком тяжелым и до противного теплым, пока я снова и снова прокручивала в голове все то, что могло случиться, прояви я свое красноречие. Вторую половину ночи потратила на то, чтобы успокоить совесть. Странное дело, обвиняет его Нура, а стыдно за это мне. Уснуть удалось только под утро, после того как я приняла твердое решение последовать совету Инны – включить мозги.
Я семеню от метро до корпуса так быстро, как только позволяют сапоги. Каблук делает шаг заметно у́же, а асфальт, покрытый тонкой глазурью льда, превращает меня в неуклюжего Бэмби. Поэтому до аудитории добираюсь с небольшим опозданием.
Я не наступаю на пятки, чтобы не привлекать внимание, но Нура и ее тревожность чутко реагируют на дверной щелчок. Она таращится на меня как на прокаженную, говоря что-то одними губами. Следом за ней оглядывается добрая половина группы. На их лицах проскальзывает вялое удивление. Никак не реагирует только Даня – он едва встречается со мной взглядом и в тот же миг равнодушно утыкается в айфон. Саша одобрительно кивает, приглашая меня присоединиться к лекции. Бегло извиняюсь и открываю тетрадь.
Пара проходит под звуки раздраженного шепота Нуры, она что-то бубнит каждый раз, когда я переглядываюсь с Сашей. Потом Нура отворачивается к окну, как обычно укладывая голову на руки, и я облегченно радуюсь возможности беззастенчиво разглядывать Сашу. Со второго ряда, где я сижу в роли покладистой ученицы, впитывающей все как губка, очень удобно изучать его. Как обычно, серый костюм, часы, до блеска начищенная обувь. О вчерашних приключениях говорит только лениво ползущий по аудитории взгляд и явная вялость в голосе.
Смекнув, что аудитория засыпает от монотонной лекции, Саша передает эстафету Жене. Разумеется, она прытко хватается за возможность покрасоваться итоговой практической работой. Группа смеется, когда Гадышева появляется на экране, рассказывая невероятную историю одноглазого кота Юкки. Нура растягивает губы в вымученной улыбке, обреченно глядя на экран. Но уже на третьей минуте она щурится, придвигаясь ближе. Румянец на высоких скулах тотчас становится ярче.
– Это мой браслет? – шепчет Нура, потирая тонкое запястье.
Вглядываюсь в сменяющиеся картинки, ища бирюзовую нитку, которая вдруг становится финальным аккордом сюжета. Женя с экрана гордо демонстрирует украшение, словно в магазине на диване, а потом надевает на шею черного Юкки.
«Пусть этот подарок станет символом свободы от предрассудков! С вами была Евгения Гладышева…»
– Вечер в хату, – говорю я. – Вот это наглость. Вот это уровень.
Нура разворачивается всем корпусом к Жене. Ее взгляд полон зловещей решимости, которая пугает даже меня. Она хватается за край стола, словно тот может сдержать ее. На лбу часто бьется венка – прямо под продолговатой бежевой бусиной, которая аккуратно свисает прямо по центру ее хиджаба.
– Давай я поговорю с ней?