Нура смотрит в одну точку, а именно на Женю. Больше всего она сейчас напоминает хищную птицу, которая вот-вот вспорхнет и схватит за шкирку крысу-Гадышеву. Оборачиваюсь на Длинного, он разводит руками, кивая на застывшую подругу.
– Браслет, – отвечаю еле слышно. Он карикатурно удивляется, а потом уже серьезнее смотрит на Нуру.
Когда пара заканчивается, она буквально взмывает с места, чуть не снося меня заодно с партой, отделяющей ее от Гадышевой. Нуру перехватывает Длинный, мягко утягивает в коридор, что-то болтая про терпение, справедливость и бюджетное место. А я, стараясь держать спину прямо и размеренно дышать, подбираюсь к черноволосой воровке:
– Какой интересный сюжет, а главное, такой дорогой.
– Господи, Майорова, ты опять оскорбилась? – Женя поднимается с места, забыв на столе толстую тетрадь.
– Откуда у тебя кэш на бирюзовый браслет для кота?
– Купила, – она ехидно улыбается, пытаясь меня обойти.
– Интересно, что за магазин, где фамильные драгоценности Алиевых продают?
– Таганский ряд.
Предостерегающе вытягиваю руку, закрывая проход. Каблуки делают разницу в росте едва ощутимой, так что я смотрю ей в глаза не задирая голову.
– Так, Сонька Золотая Ручка, авантюра не удалась. – Я кладу руку ей на плечо, усаживая на место. – Чтобы сегодня же пошла к своему герою и забрала браслет.
Женя закатывает глаза, скидывая мою ладонь с плеча. Терпение тает так скоро, что я вынуждаю себя быть спокойнее, напоминая, что мой образ не предназначен для спарринга.
– Ага, еще что-нибудь сделать?
– Рот закрыть, – улыбаюсь я.
– Свой закрой. – Она, отпихивая меня плечом, проходит мимо. – Шавка-поводырь.
Рвано выдыхаю, сжимая в руках забытую Гадышевой тетрадь.
Гадышева направляется к двери, когда ее окликает Саша. Она с улыбкой оборачивается, стоя всего в паре шагов от меня.
– Да? – отвечает ему Женя.
– Зурна!
Заношу тетрадь над головой и со звонким хлопком ударяю по ее довольной морде. Женя прижимает руку к щеке, замирая на секунду, а потом с разъяренным воплем хватает меня за волосы, царапая лицо.
В нем идеально все: волевой подбородок, точеные скулы, черный галстук с элегантным зажимом, хлопковый платок, который он прикладывает к царапинам под моим глазом. Даже голос, которым он меня отчитывает, прекрасен. И от этого хочется скрежетать зубами. Но больше остального бесят его часы с абсолютно пустым циферблатом и безупречным серебряным корпусом. Чопорная стрелка, шагающая ровно, без дребезжания. Она так звонко тикает, словно кремлевские куранты. Глядя на эти часы, даже первая леди может почувствовать себя деревенщиной.
Злость смешивается с хлюпающей обидой. Хочется встать на дыбы, скатать густой комок слюней и пустить его струйкой прямо на конспект Гадышевой. Испортить его белоснежный платок кровью, которую он никогда в жизни не отстирает. В отместку за то, что вступился за Женю, которая выбежала из аудитории рыдая.
– Не крутись, – командует он, – ты объяснишь, может, как это происходит? Только ночью вытащил тебя из участка, а ты сегодня же лезешь в драку.
Дергаю подбородком, уклоняясь от нового касания. Я сижу на столе, болтая ногами, пока Саша нависает надо мной, орудуя антисептиком.
– У Гадышевой спроси.
– А ты хотела, чтобы я подначивал? Может, еще попкорн надо было взять? – голос становится громче. – Что у вас случилось?
– Она сперла браслет.
– Твой? – Я ничего не отвечаю, тогда он садится напротив, тяжело вздыхая. – Понятно – Нуры.
Саша неряшливо складывает платок и запихивает его обратно в нагрудный карман.
– Вообще-то, я должна постирать его, а потом вернуть.
– Таким он мне нравится больше, – он кладет ладонь на грудь, откуда теперь торчит окровавленная ткань.
Сердце болезненно замирает. Губы против воли приоткрываются, втягивая тяжелый воздух. Боязливо протягиваю бумажный пакет, который громко шуршит, когда я отдираю от него противный ценник.
– Благодарность. За все – от подкаста до Жени. Не знаю, что бы я делала без тебя…
– Известно что! Смотрела бы тру-крайм с Нурой. – Он принимает подарок и сдержанно улыбается.
– Ой, нет, ей хватит! У нее уже крыша едет с тру-краймом. Ее дело Марка не отпускает, как Даню трава.
– Чего? Все еще отказывается верить, что Марк добровольно покинул мир? – Он снимает шарик моцареллы со шпажки.
Тяжесть исчезает в приятной легкости, от которой хочется развалиться на парте, как на пуховой перине. Я усаживаюсь поудобнее, фыркаю, скрещивая руки на груди.
– Хуже. Аноним доложил ей, что ты как-то связан с этим.
Саша перестает жевать, бросая на меня испытующий взгляд.
– Спокойно! Прежде, чем ты отправишь досудебную претензию, помни: она моя лучшая подруга, у нее богатая фантазия и хрупкая нервная система.