Сжимаюсь, парализованная подступившей паникой. Мимо проходит черная тень – я с трудом поднимаю голову и вижу, как Катя садится напротив Альбертовича. Не со мной. Брови сползаются на переносице, я тычу пальцем в спину Кати, чтобы потребовать объяснений. Она придвигается ближе к столу, отмахиваясь от меня, как от назойливой мухи. Движения в аудитории замедляются, пока я полыхаю обидой.
– Итак, дети, достаем двойные листочки, – смеется Левицкий. – Шутка! Сейчас по рядам пущу бланки, заполняем и начинаем работу. У вас есть час. Пересдача через неделю. Списывающие, для вас пересдача только в следующем семестре. На этом рекомендации окончены. Вопросы? – Он усаживается за ноутбук, из-за чего по спине у меня ползут нервные мурашки. – Замечательно, тогда начинаем.
Перечитываю полученный бланк несколько раз. То и дело поглядываю на пустой стул рядом со мной. Теперь он выглядит как подлое предательство и новое самое ужасное воспоминание.
С трудом фокусируюсь на разлинованном листе, вращая синий колпачок. Руки немеют и заметно дрожат, поэтому обычно каллиграфический почерк сейчас выглядит кривым и слишком старательным, как пропись второклашки. Вписываю ответы на те немногочисленные вопросы, которые мне известны, и, наконец, остаюсь один на один со своей совестью и гудящей трусостью.
Обхватываю голову руками, чувствуя, как пульсирует в висках.
Прощелкиваю ручкой заполненные ответы – четыре. Плюс подкаст в качестве практического задания. Значит, мне нужно еще минимум тринадцать решений, чтобы добраться до заветной половины.
Опускаю левую руку на бедро и ныряю в глубокий карман. Выкладываю телефон на колени и прячу тусклый экран под складками юбки. Незаметно поглядывать вниз оказывается не такой сложной задачей. Альбертович прохаживается по аудитории в небольшом коридоре между рядами. Я следую совету из пикабу: списывать нужно сразу, как оказываешься за спиной смотрящего. Поэтому я выжидаю подходящий момент, наблюдая за каждым движением Левицкого.
– Филосян и Макаров, на пересдачу нацелились? Первое и последнее предупреждение.
Вдоль позвоночника бежит капелька пота, когда двое с галерки виновато убирают телефоны. Я нервно ерзаю, и телефон проскальзывает между бедер, так что я его едва успеваю поймать его, сжав ноги. Прикладываю руки к полыхающим щекам и, Субханаллах, встречаю заинтересованный взгляд Левицкого. Он вернулся за стол и теперь наблюдает за аудиторией сидя. От страха забываю все на свете и только плотнее стискиваю ноги, сожалея, что сама загнала себя в такую жуткую ситуацию. Буквы на листе начинают плясать, подпрыгивая и кружась, я жмурюсь, покачивая головой, ощущая знакомый вкус железа.
Втягиваю спертый воздух, чуть запрокидываю голову и прижимаю большой палец к носу. Сердце заходится, вторя танцующим буквам, ноги сжаты так сильно, что их сводит судорогой.
Разжимаю ноздрю и запускаю руку под стол, нащупывая телефон, сползший чуть ниже колен. Боль в висках настолько давящая, что противостоять ей нет сил. Их нет ни на что, потому что вскоре за буквами плыть начинают и лица, и стены, и пол, который словно проваливается далеко-далеко, так что до него теперь ногами не дотянуться.
– Нура, вы в порядке? – спрашивает Левицкий.
– У вас кровь?
С трудом разлепляю веки, когда Левицкий привстает с места, обеспокоенно оглядывая меня. Я буквально подскакиваю, все еще сжимая телефон в руке. Стою на мягких ногах, роняя тяжелую голову на грудь, как тряпичная кукла, набитая синтепоном. Моя рука с телефоном над столом. Поднимаю перепуганный взгляд на Левицкого, он устало почесывает бороду, молча протягивая раскрытую ладонь.
– Для вас зачет окончен.
Киваю, ощущая стремительно нарастающий писк в ушах. Кажется, что голову вот-вот расплющит. Хочется припасть к холодному полу, чтобы, не дай Бог, не рухнуть. Еле волоча свинцовый подол, я добираюсь до коридора, тихо прикрывая за собой дверь. Прижимаюсь к стене, фокусируя взгляд на плафоне. Сжимаю и разжимаю онемевшие пальцы, пытаясь не захлебнуться собственной кровью, которая встала колом в носу и горле.