Но тут же срываюсь на бег, чувствуя, как горячие слезы щиплют веки. Серебряная пелена застилает глаза, легкие жжет, а каждый новый шаг отзывается тупой болью в затылке. Почти на ощупь добираюсь до туалета, где запираюсь и включаю большой напор воды (спасибо Жене за подсказку), закрывая рот локтем. Медленно, но размытое отражение проясняется. Я вижу свое перекошенное лицо: глубокие уродливые морщины полосами делят лоб, кровавые разводы на челюсти, огромные тяжелые слезы катятся с двух сторон – они похожи на красные виноградные гроздья или вздутые вены, какие бывают на ногах у бабушек.
Рывком стягиваю хиджаб и засовываю голову под ледяную воду. Кожу обжигает, волосы быстро намокают, превращаясь в сосульки. Пульсация в висках стихает, успокаивая бой барабанов в голове. Не знаю, сколько я стою так. Но выключаю воду, только когда в дверь стучат.
– Как ты? – раздается голос Дани. – Помощь нужна?
Я молча собираю тяжелые волосы в жгут и отжимаю их. Вода сочится между пальцев, заполняя раковину, пока я безуспешно уговариваю себя подать голос. Не знаю, почему я ничего не отвечаю. Ведь нужно что-то сказать: поблагодарить, извиниться, промычать что-нибудь невнятное, прочитать стишок… Но мне до того паршиво, что хочется молчать назло и Дане, и себе, и Кате. Хотя едва ли ей вообще есть дело до кого-то, кто не носит фамилию Левицкий.
– Нура, давай я поговорю с папой? – Его голос до того вкрадчивый и тихий, что горечь давит на меня с новой силой. – Он дружит с ректором. Тебя не отчислят. Не плачь, пожалуйста.
Я болезненно корчусь, отворачиваясь от самой себя. И именно после этой фразы разражаюсь рыданием, даже не пытаясь успокоиться или что-то ответить. Из моего рта непрерывным потоком льются звериный вой и рваные вздохи. Слюни стекают по дрожащему подбородку, смешиваясь со слезами и соплями. Я снова включаю воду и оседаю на пол, чтобы не видеть уродливого отражения. Даня что-то говорит, но голос его заглушают рыдания.
Несколько раз ударяю себя по голове, прижимаясь лбом к коленям. Ворот платья стремительно намокает, неприятно остужая разгоряченное тело. Хочется оттянуть его, выпрыгнуть из наряда, снять с себя сапоги, смыть консилер. Все смешивается, ощущается неправильным: туалет, рыдания, Даня за дверью, Катя в черном платье, шпоры, подкаст… Эмоций так много, что в какой-то момент они достигают апогея и все смолкает. Словно какой-то рубикон безутешных рыданий только что был пройден, так что за ним остается зияющая дыра. Я выключаю воду и наваливаюсь боком на дверь, прижимаясь к ней головой и шмыгая носом. Тишину нарушает голос Дани, который осторожно льется откуда-то сверху.
– Не хочешь оставаться? Давай посмотрим, куда можно поступить в следующем году. Нура, ты ведь очень умная. С твоими баллами можно пройти куда угодно на бюджет.
– Не-а, уговор другой был: один шанс на бюджете или замужество.
Даня отвечает не сразу – слышно, как шуршит одежда, и теперь его голос звучит совсем рядом:
– Че?
– Если вылечу, то возвращаюсь домой и выхожу замуж. Не понимаю вообще, как я провалилась на первой же зачетной неделе. Ибрагим лопнет от смеха, а мама от радости.
– Ты шутишь? Как можно выдать замуж насильно?
– Насильно – никак, факт. – Шмыгаю носом, вспоминая дом. Мысли отзываются и нежной радостью, и сковывающей болью. Возможно, именно так выглядят абьюзивные отношения: ты что-то очень сильно любишь, но тебе там перманентно плохо.
– Зачем тебе вообще выходить замуж? Ты ведь можешь отказаться от ислама и закончить это мракобесие?
Я морщусь, как от толчка в спину. За мою непродолжительную жизнь предложений «закончить это мракобесие» было так много, что все и не упомнить. В девятом классе я смотрела норвежский сериал про подростков. Одна из героинь была мусульманкой, которой вечно задавали неудобные вопросы: «А ты в хиджабе спишь?», «Разве мусульманкам можно на выпускной?», «Вам нельзя целоваться до свадьбы?»… Я злилась на них вместе с героиней, пока один из любопытствующих не сказал: «Тупые вопросы чертовски важны. Если мы перестанем задавать глупые вопросы, мы начнем придумывать свои собственные ответы. Это опасно!.. Ты должна отвечать на них!»
Вспоминаю эти слова, прежде чем тихо выдохнуть и преспокойным голосом ответить:
– Ты же не думаешь, что все мои беды из-за ислама? Это желание брата и матери, религия тут ни при чем.
– Тогда пошли их, – взволнованно требует он, – и живи счастливо.