– Счастливо – это как? Рыдая на полу общественного туалета, взламывая компьютеры, выкрадывая ответы, спасая подругу от ухажера… – Поднимаюсь, вытирая лицо туалетной бумагой, избавляясь от неприятного раздражения. – М-а, не в замужестве проблема, не в Апшеронске и даже не в Ибрагиме. А в том, что у меня не получилось: ни с подкастом, ни с учебой в Москве, ни с самостоятельной жизнью. Я – десять без единички.
– Ноль?
– Полный ноль. И мама была права: я здесь ничего не найду.
Бумага закончилась, поэтому использую черный трикотажный платок вместо полотенца. Копна волос настолько увесистая, что долго держать ее невозможно. Промакиваю пряди, скручиваю их в тугой узел на затылке и закрепляю бежевым подхиджабником со светлой бусинкой – широким тканевым ободком, поверх которого накидываю мокрый платок. Оглядываю пол в поисках небольшого зажима, пропавшего после моих неумелых попыток стянуть с себя хиджаб во время истерики.
– Ты не говорила Кате, что влезла в его комп?
– Нет конечно. Почему спрашиваешь?
– Катя и Женя тоже списывали прям у него перед носом, очень палевно. Но они сдали и точно получат зачет. И если все сложить: браслет, папки, ответы и вдовьи образы…
– Он слил меня, – скрепляю платок под подбородком, закидывая концы на плечи, – а Женя ему помогла.
– До того как деканат оформит отчисление, есть где-то неделя. Если за это время удастся прижучить мудака, ты спасена. Потом скажем, что он завалил тебя.
– А иначе никак? Может, просто в полицию…
– И что мы скажем? Мы не знаем, что в этих папках. Может, там студенческие работы? Выборка, конечно, сомнительная – только девочки. Но за это не увольняют и не сажают. Дело Марка закрыто, вы сами подкаст выпустили, так что из тебя такая себе заявительница! – Его голос звучит взволнованно, как заведенный мотор. – А он явно дал ответы вдовам, слил тебя, аноним указывает на него, и все это вращается вокруг смерти Марка. Нужно искать доказательства! Следить за ним, врать, угрожать набить морду…
– Дань, мы не в кино.
– Да, а в долбаном тру-крайм подкасте! И пока ты ноешь, он окучивает Катю, держит на привязи Женю, хлопнул Марка, слил тебя. – Он захлебывается злостью, буквально выплевывая следующие слова: – Взрослеть пора, Нура. Никто за тебя твою жопу прикрывать не будет!
О дверь что-то глухо ударяется и тихо падает на пол. Я вздрагиваю, вслушиваясь в короткую возню, которая быстро переходит в громкие суетливые шаги, вероятно уносящие Даню прочь от туалета. Спешно открываю дверь, оглядываю пустой коридор и спотыкаюсь о свою сумку, которая валяется на пороге.
Вынимаю ненавистный телефон и быстро вбиваю сообщение: «Нашла кучу папок с женскими именами. Там есть папка моей подруги и одногруппницы. Скажи, что делать? Кто ты?»
Бродить по Москве – роскошь, доступная только для туристов. Поэтому я решаю прокатиться на метро, чтобы впервые с начала занятий поплутать по центру. Так обидно! Я ведь ничего не успела посмотреть. Даже соборную мечеть не увидела. Все, из чего состояла моя жизнь: подкаст, учеба и Катя. С таким набором можно было и не переезжать. В Апшеронске хотя бы не приходилось делить туалет и ванную еще с двенадцатью девушками.
Обхожу белокаменную кладку мечети, ровную, почти гладкую. Вытянутые окна прячутся за резными лазурными решетками, они похожи на вьющийся плющ, скрывающий молитву от прохожих и туристов.
– Такая красивая. Машаллах.
Закрываю глаза, касаясь ладонью высоких стен, представляя, как был бы рад буба побывать здесь. Желание услышать его голос растет так быстро, что я тут же звоню дедушке. Долгие гудки радуют: наверняка опять не помнит, куда положил телефон, и крутит по квартире, шаркая тапками.
– Ай, чон бубадин, ассалям алейкум! Как ты, дочка? – хриплый голос успокаивает и почему-то ранит. – Ягненочек мой! Почему фото не шлешь? Не звонишь. – Сквозь нежное ворчание доносится задиристый голос Ибрагима, который требует передать ему трубку. – Зурна тебе, а не трубка! Иди давай. Она мне звонит!
Перед глазами появляется картинка, как дедушка сердито машет рукой на Ибрагима. Как с трудом поднимается с дивана и, сгорбившись, уходит на балкон. Открывает окно, откуда доносится пение ласточек и чириканье воробьев.
– Я хорошо, а ты почему фото свои не шлешь? – Я стараюсь улыбнуться, прогоняя разрастающуюся печаль.
– Яруш, голос такой у тебя раненый почему? Приезжай домой.
– Ты приезжай лучше! Тут такая мечеть, буба…
Дедушка так рад звонку, что хрипит на каждом вдохе.