От неожиданности взвизгиваю, едва не роняя компьютер на пол. Телеграм открыт с моего аккаунта, а напротив профиля анонима горит зеленый кружок. Быстро беру себя в руки и набираю: «Что в папках? Они заархивированы. Я не смогла открыть». Две серые галочки загораются голубым. Вновь вздрагиваю, когда получаю новое сообщение:
«Видео. Предупреди ее. Она следующая».
Музыка звучит расплывчато, прозрачно, почти как рассеявшееся эхо. Голос певицы тонет в серых стенах, покрытых пахучей штукатуркой. В узкий коридор, погруженный в вечерний полумрак, заходит девочка. Она запирает входную дверь и, не снимая пуховика, задирает голову к потолку, громко ноя: «Господи, мама! Да выключи ты уже эту песню-ю-ю!» Она стягивает ботинки и идет на звук, шаркая дутыми штанами, с раздражением запихивая шапку в карман. В ней клокочет детская злость и усталость.
– Почему ты постоянно слушаешь эту идиотскую песню? Зачем ты решила сделать ремонт?! Меня стошнит скоро! – шипит она, мечтая опрокинуть огромную стремянку, которая все время важно возвышается над ее светлой макушкой. – Мама! – рявкает она, но тут же замирает, боясь сделать шаг ближе.
Свет дрожит, хаотично раскачиваясь в разные стороны, словно кто-то толкнул одинокую лампочку на длинном проводе. Он заливает холодными бликами пол, испачканный чем-то белым. Там среди строительного мусора и пыли, рядом с перевернутой стремянкой распласталась женщина: невысокая, со светлыми прямыми волосами и яркими голубыми глазами, безжизненно замершими.
Вздрагиваю вместе с дребезжащим вагоном, который за четыре сотни привез меня в Тулу к Денису. Самое странное, что местный вокзал называется Московским и напоминает зал Эрмитажа с кассами вместо витрин: вензеля на люстрах, мраморный пол, колонны и даже кое-какие картины висят.
Пока я ищу такси среди шумных провожающих и встречающих, оторопь, какая обычно случается после кошмарных снов, проходит. Поэтому по дороге к дому малознакомого отца, рядом с которым находится магазин «Тульский пряник», я думаю только об одном: что, если он переехал? Конечно, об этом стоило побеспокоиться заранее. Например, до того, как запрыгнуть в поезд. Но мне до одури не хотелось звонить ему или писать. Что бы я сказала? «Привет, Денис. Я еду к тебе, потому что мама трубку не берет, а я подставила Нуру из-за тридцатилетнего бойфренда, который по совместительству мой мастер, кстати. Так что ты, получается, единственный, кто может меня выслушать. Ставь чайник, буду после обеда».
Но есть и другой расклад, при котором Денис никуда не переехал. Тогда передо мной открываются сомнительные перспективы: пить чай с молодой мачехой и обсуждать мемы со сводной, которую я видела от силы раза четыре, и то по фото.
Или вот еще вариант: дверь, захлопнутая прямо перед носом, пара пряников в сумке и обратный билет. Зато посмотрю новый выпуск «Дел».
Выхожу у панельной девятиэтажки, окруженной кустами и высокими деревьями. Прикидываю этаж и силюсь разглядеть в окнах что-то кроме желтого света и отражения плывущих облаков. Хотя я понятия не имею, в какую сторону выходят окна. Просто так у меня появляется время, чтобы передумать.
Домофон сломан – и, кажется, уже давно. Об этом свидетельствуют запахи, отправляющие прямиком в детство, где подъездами пугали и наказывали. В голове звучит женский голос: «Не нравится твоя мама? Собирай трусы в кулек и ушлепывай отсюда. Найдешь новую». Я решилась выйти в подъезд только однажды. Провела там не больше минуты, а потом начала орать под дверью, и, чтобы я не позорила доблестную фамилию Майоровых, меня пустили обратно.
В старых домах почти всегда по три квартиры на этаж. Поэтому посчитать, на каком этаже может жить Денис, – легко. Захожу в лифт и нажимаю на кнопку с цифрой семь. Кабина, поскрипывая, ползет вверх. Я стараюсь не касаться стен и почти задерживаю дыхание, слушая, как ухает сердце.
Двери медленно открываются. Света в коридоре нет, как и номеров квартир на стене с облупившейся краской. Выглядываю на лестничную клетку и вижу Дениса, копошащегося в пролете между седьмым и восьмым этажами. Вот так просто, без музыки и замедленной съемки. Он стоит спиной ко мне в растянутых штанах, ощупывает края оконной рамы. А я замираю как вкопанная, стискиваю в кулаках рукава куртки и наблюдаю, как он что-то ищет.
– Ты же завязал.
Денис очень медленно выпрямляется и оглядывается на меня. Несмотря на то что лица почти не разглядеть, я вижу его улыбку – сдержанную и грустную, даже погасшую. Он вытягивает раскрытые ладони вперед и говорит: «Окна пропускают. Запенить надо». Осторожно спускается по лестнице, запустив руки в карманы синего трико, не отводя взгляда от меня:
– Ты бы хоть предупредила.