Хочется взбрыкнуть, сказать хлесткую правду, что он заблокирован уже как три месяца. Или соврать, что случайно здесь оказалась. Сгустить краски, что я беременна, а отца ребенка убили. Или что у меня волчанка, ВИЧ, онкология и вообще жить осталось всего ничего. Но мое красноречие дает сбой, и я выпаливаю сухое:
– Могу уехать. – Отступаю в тень, ближе к лифту, но он тут же мягко хватает меня за локоть. – Руки.
– Извини. Я просто рад, что ты приехала. Хотел бы тебя встретить, Маша бы ужин приготовила…
– Я не голодная.
– Да, в новостях передавали, что найдена первая в мире сытая студентка.
Смотрю выжидающе, пока уголки его губ медленно ползут вниз. Денис легко отпускает еще одну ужасную шутку, даже более глупую, чем про голодание. Незаметно, шаг за шагом он подводит меня к черной двери и замирает, молча наблюдая за моим напряженным лицом. Точно надеется, что я уеду до того, как все семейство столпится на пороге, а ему придется пояснять, откуда спустя семь лет появился еще один ребенок. От раздражения я сама хватаюсь за ручку, легко распахивая дверь.
Обычное. Именно этим словом можно описать все, что я вижу. Узорчатые зеленые обои в длинном коридоре, который идет через всю квартиру. Слева от меня небольшая кухня с голубым фартуком. Дальше по коридору гостиная с широким диваном, двумя креслами, плазмой, шкафом с сервизом и детскими фотографиями, среди которых, к слову, нет моей. В конце коридора спальные комнаты, туалет и ванная. Большая квартира среднего уродства.
Мою руки и возвращаюсь на кухню. Сажусь за стол, поджимая пальцы ног. Стопа упирается во что-то мягкое. Серая кошка с белым пузиком и зелеными миндалевидными глазами глядит на меня с явным пренебрежением.
– Это Катушка. Прибилась два года назад, вот и живет теперь с нами.
– Кусается?
– Только любя. Дай ей время. Может, даже погладить даст.
На стол ставятся кружка с крепким чаем, варенье в пиале и какое-то печенье с семечками. Я ем молча, почти не двигая ногами, чтобы не спугнуть Катушку, которая, осторожно пригнувшись, тычется крохотным холодным носом в ноги. Денис садится напротив и очень старается сохранять непринужденный вид, но это едва ли возможно в нашем-то положении. Тишину время от времени нарушают хруст печенья и бряканье ложек. Но молчание ощутимо, оно напоминает игру «Дженга», когда у основания покосившейся башни остается один брусок.
– Это песня Жанны? – вдруг спрашивает он.
Я озадаченно вскидываю брови.
– Ну, ты сейчас напевала. Эта мелодия. – Он мычит мотив, который преследует меня всюду: и во снах, и наяву, и в воспоминаниях. – Это она ведь?
Настороженно киваю, с перепуга делая слишком большой глоток чая, который обжигает небо. Я съеживаюсь, чувствуя, как кипяток скользит вниз, но вида не подаю. Мне не хочется и в то же время хочется, чтобы Денис налил стакан воды или спросил, что случилось. От этого внутреннего каприза становится еще неприятнее, так что я хмурюсь, отодвигая от себя кружку.
– У тебя что-то случилось? – Он берет кошку на руки и аккуратно похлопывает по серой голове. – Деньги нужны?
– Денис, если бы мне нужны были деньги, я бы набрала маме.
– Понял, ладно.
Провожу онемевшим языком по небу, которое уже стало шершавым.
– У тебя лед есть? – Он кивает, и я подхожу к холодильнику, пестрящему сувенирами. – Сама возьму.
Сажусь на корточки, пробегаю взглядом до самого низа, где нахожу знакомый магнит с фотографией внутри, такие обычно делают на курортах. На фото: я, мама и Денис – во время той единственной семейной поездки к морю. Этот паршивый магнит из дешевого пластика, заметно побелевший по краям и украшенный мелкими царапинами, поднимает неразбериху из эмоций и воспоминаний.
Мне пять, мы на море. На маминых щеках появляются две ямочки, когда она смотрит, как Денис выковыривает из арбуза косточки.
Шесть, мама всегда запирает двери четырьмя способами: цепочка, громоздкий металлический засов, верхний и нижний замки.
Семь. Хуже школы – только ирисы, которые Денис приносит каждый раз, когда задерживается на работе. Это происходит так часто, что букеты не успевают вянуть, сменяя друг друга.
Фантомный сладкий запах цветов ударяет в нос, я жмурюсь, прогоняя жжение в глазах.
Восемь. Девять. Десять. Дом превращается в темницу, мама – в узницу.
Одиннадцать. Мама на полу, среди строительного хлама, в луже темной крови. Она свалилась со стремянки и разбила затылок.
Сдираю фото и, не поднимаясь, вытягиваю его вперед. Денис вздыхает, даже не посмотрев на меня. Он продолжает чесать Катушку за ухом. Серый хвост глумливо поднимается, чуть подрагивая от удовольствия, прежде чем кошка сворачивается калачиком на его коленях. Я готова поклясться, что вижу в зеленых глазах насмешку. Мол, погляди, я сижу у него на коленях, мяу, пока твое фото висит внизу старого холодильника.
– Брысь! – Прогоняю ее, за что получаю когтями по руке. Тройка кровоточащих неглубоких царапин украшает запястье. – Дурацкая…