– Соня, не хмурь лоб, морщины будут, – грустно смеюсь я, вспоминая, как мама говорила эту фразу всякий раз, когда я была чем-то недовольна.
Вместо ответа Соня насупливается еще сильнее, превращая миленькое детское лицо в курагу.
– В красивый пакет положу, чтобы не стыдно было в городе. Там котлетки, к чаю всякое и винегрет. Я побольше его положила, с подружкой поделишься. Она ведь мясо не ест?
– Ест, только халяльное.
– Это какое? – Маша накидывает полотенце на плечо, добродушно улыбаясь. – С таким значком зеленым?
Рассеянно киваю, принимая отчего-то дрожащими руками большой бумажный пакет. Маша с невероятной аккуратностью сложила пряники – те самые, тульские, банку с салатом, котлеты в контейнере, хлеб, молоко, шоколад и печенье – то же, что и на столе.
– Ладно, спрошу у коллег. У нас таджички работают. Потом приедешь, приготовлю еще и халяльного. Молодцы, девчонки! А я говорила Денису, поезжай-поезжай, но что-то со связью было, не то сообщения не приходили, не то…
– Я его заблокировала.
– А, понятно. – Она смущенно усмехается, а потом ободряюще похлопывает меня по плечу. – Молодец, что приехала.
Прокашливаюсь, пряча взгляд.
Зачем-то киваю, ставя гостинцы на пол. Суетливо натягиваю куртку под пристальным взглядом Сони, которая даже не моргает. Хочется все бросить и, не зашнуровываясь, выскочить в подъезд, но я в который раз завязываю слабый бантик, который расползается.
Запихиваю спутанные шнурки под язычок берцев, накидываю сумку на плечо и, не глядя на Машу, быстро тарахчу благодарность, убираясь прочь из квартиры. Я захлопываю дверь с обратной стороны, не дожидаясь ответа. Прижимаюсь спиной к стене, радуясь темноте: даже если захотят, не увидят мою перекошенную физиономию.
– Верить можно только Соне, – шиплю я, по-прежнему стоя на месте. – Иди уже, че замерла? Слово ласковое сказали, а ты и поплыла, наивная.
Пыхчу и ежусь, торгуясь сама с собой.
Вспыхиваю: откуда это взялось? Недовольно жмурюсь, переступая с ноги на ногу, и распахиваю дверь. На пороге замирают Маша, Денис в курточке и мелкая, по-прежнему сердито косящаяся на меня.
– Извините за магниты и календарь, – лепечу я и тут же выскакиваю в подъезд, прихватив гостинцы.
На четырнадцатый день рождения я загадала поездку с отцом. Не такую, как в сериалах, где подростка усаживают на пассажирское, он надувается, как снегирь, и закатывает глаза на любой комментарий. Даже если это слово «люблю». Нет – хотелось, чтобы папа забрал меня с какой-нибудь вечеринки и согласился подвезти еще пару одноклассниц, желательно законченных сплетниц. Чтобы на следующий день все вокруг трепались о том, какой крутой у меня отец: не ругает за вечеринки, парней, а в машине у него играет Егор Крид.
В пятнадцать до меня наконец дошло, что Дениса нет и не будет. Так что фантазии о заботливом отце сменились на мечты об очной ставке. Представляла, как встречу его, взрослая, красивая, богатая, как выскажу все, потребую объяснений.
А сейчас сижу зареванная на пассажирском – молча. Слушаю, как, потрескивая и шипя, играет местное радио. Мне неловко оттого, с каким любопытством я разглядываю салон. Страшно, что Денис перехватит мой взгляд и поймет, что я украдкой слежу за тем, как он держит руль, смотрит в зеркала, переключает передачи… Я столько раз представляла эту поездку, что уже смирилась с ее несбыточностью. Поэтому плюшевый жираф, брошенный в детском кресле, чудовищно бесит. Для Сони это обычная жизнь: папа забирает из школы или садика и везет на танцы. В носу щекочет, и, чтобы не оказаться в еще более ущербном положении, я прикрываю глаза и оседаю, упираясь коленями в бардачок.
Когда мы паркуемся, я замираю: выйти из машины сейчас кажется еще чем-то более неправильным, чем вся эта поездка. Лучше притвориться спящей и «случайно» пропустить электричку.
– То, что ты сказала… – начинает он, заглушая авто. – Прости, Катюш.
Неторопливо открываю глаза, вздыхая. Денис смотрит на руль, беззвучно тарабаня по нему. Фары проезжающей мимо машины озаряют уставшее лицо, и я вижу на нем улыбку.
– Зря я приехала. На кой тебе эта обуза спустя столько лет?