Где-то гудят. До меня доносятся возмущенные отголоски, причитания. В глаза бьет слепящий свет, прячу лицо в рукавах и почти тут же поскальзываюсь. Тело ноет, расплачиваясь за мою неуклюжесть тупой болью в локтях и копчике. Все силы выбило при падении, вместе с воздухом из груди и мыслями из головы, поэтому я просто лежу, распластавшись на дороге. Голые ветви плывут и теряются в темно-сером небе. К пейзажу добавляется лысая голова в капюшоне. Даня машет рукой, требуя ответить на вопрос: «Сколько пальцев я вижу?»
Думаю я, но говорю совсем другое:
– Левицкий узнал про ноут.
Череда эмоциональных возгласов рассекает воздух, пока я не спеша поднимаюсь, кряхтя и постанывая.
– Садись. Сейчас решим! Катя слила ему? Ты же ей не говорила.
Кое-как передвигая ногами, забираюсь на заднее сиденье и с удивлением подмечаю, что старшего брата нет, его место занимает Даня. Он садится за руль, оборачивается и спрашивает, зачем я бросаюсь под колеса. Мне думается, что он уже мог задавать этот вопрос, когда я держалась за капот или пока лежала на земле. Но что тогда, что сейчас я помалкиваю. Выслушиваю короткую, но очень возбужденную инструкцию по переходу дворовой территории с прямым цитированием правил дорожного движения, шмыгаю носом и откидываюсь на мягкую спинку.
– Не знала, что ты водишь.
– Брат дал погонять.
Сквозь тонировку пробиваются белые столбы света.
– Да не сигналь ты, – пыхтит Даня, пристегиваясь. Он проверяет зеркала, включает поворотники и очень медленно, с ученической точностью трогается с места. – Я на группу, хочешь со мной?
Потираю ушибы, вглядываясь в трамвайные пути. Где-то недалеко должна стоять маргинальная остановка, воспоминания о которой до сих пор вызывают недовольство.
Смотрю на болезненно бледного Даню и с щемящей радостью замечаю, что на лице у него нет ни одной ссадины или синяка.
Прикидываю, хватит ли меня на то, чтобы разобраться во всем самостоятельно. Но быстро сдаюсь и обреченно вздыхаю.
– Эй, ты тут? Поедешь со мной? – Даня повторяет вопрос, вытаскивая меня из водоворота самобичевания. Поеду, будет время поведать о том, что следующая цель Левицкого – Даня.
Слова не клеятся, путаются мысли, а следы гнева и страха слишком свежи: сердце продолжает подпрыгивать от звука клаксонов и урчания машин. Каждую попытку отмечаю засечкой, вдавливая в подушечку пальца ноготь. Когда обе пятерни украшены глубокими полосами, бросаю идею говорить складно и прошу Даню собирать обрывистые воспоминания и отвлеченные комментарии в нормальный рассказ самостоятельно.
Неловкость, напоминающая натянутую тетиву, постепенно ослабевает, голос перестает дрожать, а ладонь – сжимать ручку на потолке. История, переполненная переживаниями и опасениями, обращается в худой конспект из нескольких тезисов об охраннике, камерах, архиве, роли Кати и скандале, после которого с подкастом и дружбой было покончено. Даня мычит, дакает, почти не задает вопросов. Возможно, наша ссора накануне создает немое напряжение. А может, всему виной вождение или группа. Не знаю, что ощущает человек, который собирается говорить о своих зависимостях в кругу незнакомцев.
Даня прижимается к автобусной остановке, когда до храма, в подвале которого сегодня пройдет встреча, остается всего несколько минут пути. Он рыскает в рюкзаке под тусклым светом от двух лампочек в салоне.
– Может, доедем и посмотришь? Осталось всего ничего.
– Это важно. – Вытряхивает все содержимое рюкзака на пассажирское сиденье и начинает перебирать кучу.
– Тебе плохо?
Вытягиваю шею, наблюдая за Даней. И в этот же момент звучит победоносное восклицание: «Нашел!» Он ловко прячет находку, сжимая в ладони.
– Извини. – Возвращаюсь на место, ругая себя за любопытство.
Широкий кулак замирает между сиденьями и аккуратно раскрывается. Бирюзовая нить, позвякивая, вытягивается. Старая сломанная защелка и неровные камни поблескивают в тени.
– Извини, что тогда сорвался. Настроение скачет… – Он протягивает браслет, стыдливо морща нос. – Все равно нужно держать себя в руках. У меня просто с самоконтролем не очень.
Хмурюсь и в то же время улыбаюсь, когда замочек легко защелкивается на запястье.
– Что-то не так?
– Замок. Он работает.
– А не должен?
Я пожимаю плечами, любовно укладывая руку на грудь. Тяжесть браслета успокаивает, как и вес папиного зонта.
– Может, Женя починила? Не отдавать же коту сломанный ошейник.
Смахиваю слезинку из уголка глаза, перебирая бусины – тридцать три. Мои тридцать три кривых камня. Трепетное тепло разливается по телу.
– Снег, – усмехается Даня, высунув ладонь в окно.