– Катя, а если он прав? Если Левицкий при чем…
– Господи! – вскидываю руки, со скрежетом отодвигаясь на табурете. – Мы поругаемся, если ты не прекратишь нести чушь.
– Куда уж больше? – она ухмыляется. – Ты втюхалась в маньяка и помогла слить меня.
– Да, я виновата, но ты тоже хороша! Прицепилась как банный лист к мокрой жопе со своей паранойей.
В ее глазах проносятся все эмоции разом. Она не то канючит, не то угрожает:
– Катя, прошу, пожалуйста, пока я пытаюсь это распутать, не таскайся с ним. Пожалуйста! У меня еще есть неделя. Я решу и…
– И? Что ты решишь, что Саша – маньяк? Мы про моего бойфренда, алло! – Я встаю из-за стола, и посуда, брякая, разбегается в разные стороны. – Что ты лезешь к нему? Че он тебе сделал?
– Отдал мой браслет Жене. У него на ноуте сотни папок с женскими именами. Там есть и твоя. Может, он помогал с подкастом, чтобы…
Я ударяю по столу, но Нура только распаляется еще больше. Она вскакивает и хрипит:
– Катя, он псих. Псих! Как ты не видишь? – Трясет меня за плечи, бегая безумным взглядом по одежде. – Посмотри на себя, похожа на живой труп: нервная, замкнутая, вечно в черном – ты ведь ненавидела этот цвет! Сливаешь друзей…
– Хватит!
Сбрасываю обе руки одним рывком. Молчание напоминает затишье перед бурей. Где-то внутри звучит призрачный голос: «Остановись».
– Катя, давай поговорим спокойно. Просто включи мозг, пожалуйста.
– Поговорим? – отвечаю тихо, вторя Нуре. – С психологом поговори, может, хоть он поймет твой бред. Тебя укурыш твой надоумил, что ли?
– При чем тут Даня?
– При том, что никто нормальный на тебя не посмотрит даже.
– Да Левицкий ненормальный! – выкрикивает она, вознося руки к потолку.
Кровь рокочет, гоняя ярость по телу. Она сужает мир до одной маленькой точки в черном хиджабе с карими, полными помешательства глазами. Все словно замедляется, растворяясь в исступлении. Ноги – послушные, делают ровные шаги. Ладонь упирается в ключицу Нуры, и я с силой толкаю ее, продолжая угрожающе медленно наступать.
– Ненормальная – ты. – Еще шаг. – Твоя паранойя, тревожка, социофобия… – Шаг. – Ты тянешь меня на дно. Я задолбалась тебя спасать, играть в подружек-сыщиц, сливать свое время и свой талант…
– Играть в подружек?
Нура отталкивает меня, так что я пячусь и натыкаюсь на табурет. В голову врывается безумное желание схватить стул и швырнуть его в лавандовую шубу, которую она снимает с крючка.
– Ты жалкая завистливая ханжа, – выплевываю я, запинывая табурет под стол.
– А по-моему, жалкая здесь только ты.
Нура захлопывает дверь, поэтому следующие слова летят в карту расследования над столом, в окно и пустую койку.
– Идиотка! Пошла вон из подкаста! Это ты мне не нужна, понятно? Я и без тебя отлично… А ты… А я…
В какой момент яростные крики превратились в рыдания, неизвестно. Стою посреди комнаты и хрипло завываю, ежась от своего омерзительно перекошенного отражения в стекле. Фантазия дорисовывает образ, преображая меня в Эйлин Уорнос на закате жизни: глубокие заломы на лбу, подбородок, усеянный ямочками и кривыми линиями, потекшие брови и тушь.
– Да на здоровье. Пожалуйста. – Запихиваю макбук и косметичку в рюкзак, стирая слезы с лица. – Ну и пошла ты! Живи одна-а…
Падаю на пол, вытаскивая чемодан из-под кровати, куда сразу отправляю скомканное полотенце, стопку вещей, тройку плечиков с одеждой и несколько пар обуви. Вынимаю телефон, который вот-вот разрядится, чтобы позвонить Саше. Глотая окончания вперемешку с обжигающими слезами, набираю трижды: то сбрасываю я, то сбрасывает он, то соединения нет.
– Да возьми же ты трубку-у, – заикаюсь я, когда слышу знакомый голос. – Саша, забери меня, пожалуй-й-ста-а.
Он успокаивающе шипит в трубку, обещая приехать в течение часа.
Тонкий лед, треща, крошится. Первый мороз кусает за щеки и нос – я кутаюсь в плюш, убегая прочь от общежития. Голова тяжелая, в ушах голос Кати, а перед глазами лицо обеспокоенного Левицкого.
Я почти бегу, скользя на льду и утопая в промерзшей грязи. Она наверняка царапает щиколотки, запрыгивая в ботинки, потому что я не надела носки. Но боль не чувствуется. Ощущаю, как легкие обжигает ледяной ветер, а горло сипит при каждом жадном вдохе. Как вздымается грудь и кружится голова, превращая свет уличных фонарей в фейерверки, взрывающиеся прямо перед глазами. Оглядываюсь на синий седан, который словно материализовался из пустоты. Он утыкается в мою покрасневшую ладонь и тихонько вибрирует под ней. Опираюсь на капот обеими руками, потому что волчок в голове раскрутился слишком быстро.