Язык не поворачивается назвать общежитие домом. Те же стены и крыша, те же окна, горящие разными цветами, голубая дверь с облупившейся краской, едва заснеженные ступеньки и порог, на котором разъезжаются ноги. Но все такое другое. Теперь общежитие напоминает сколоченный из переживаний и воспоминаний шалаш, а не многоэтажку в центре Москвы. Стою смирно, считая, сколько согласных на информационной табличке. Даня с важным видом тоже смотрит на текст. Он перечитывает его три раза, прежде чем начать канючить, дескать, холодно, а Катю избегать вечно невозможно. Я бы и рада с ним согласиться, но дверь распахивается и с какой-то бешеной силой ударяет меня по носу. Боль пронзает до самых пяток, а из глаз сразу брызжут слезы.
Ворона буквально налетает на нас, хватая меня за шкирку, как провинившегося щенка. Я держусь за нос, пока Даня виноватит всех вокруг, включая беглых ворон, которые тревожно перекрикивают свою тезку. Она, задыхаясь, пыхтит, затаскивая меня в светлый холл. Осторожно убираю руку от носа, прислушиваясь к знакомому привкусу во рту.
Даня присвистывает, качая головой. Ворона заворачивает в полотенце пачку пельменей и велит приложить к ушибу. Морщусь, пытаясь найти на чужих лицах ответ, стал ли мой нос еще кривее и больше?
– Просто разбила, – успокаивающе тараторит Даня, – нос ровный, то есть с горбинкой, но с обычной твоей дагестанской такой горбинкой. Не уродливой. Не кривой то есть.
Я помалкиваю, болезненно корчась и задрав голову. Скашиваю глаза, убеждаясь в необходимости химчистки: рукава испачкались кровью.
– Голова кружится? – спрашивает Ворона. – Ты зачем под дверью стоишь, бестолочь? Камеры ужасные, ничего не видно! Я думала, наркоманы какие, может? Или эта вернулась, топчется, боится…
– Кто?
– Майорова, кто же еще? Выперлась с чемоданами на улицу, прождала хахаля своего. Погрузились, и поминай как звали! Ни ответа, ни привета.
Я и Даня одновременно вздрагиваем, словно кто-то потянул ниточку вверх, расправляя любопытством плечи. Смертельно хочется заговорить или хотя бы задышать, но тело, перегруженное приключениями, выдает только скрипящее скуление. Даня хмурится, приобретая какой-то геройский, даже пафосный вид:
– Что значит с вещами? К какому хахалю? Машина черная, низкая?
Тонкая черная бровь вопросительно изгибается, Ворона с подозрительным интересом рассматривает Даню, точно заметила его только сейчас. Горло саднит, раздирает от еле сдерживаемых слез, слов и вкуса крови. Кажется, упаковка пельменей слишком громко шуршит. Я почему-то киваю Дане, сконфуженно расслабляя онемевшие пальцы.
– Я знаю про Левицкого, Любовь Игоревна, – выпаливает он.
Не уверена, можно ли назвать решение говорить с Вороной про Левицкого правильным. Насколько это хорошая идея – говорить хоть с кем-то из универа об этом романе? Вдруг у Кати будут проблемы? Наверняка будут. Но это лучше, чем если она пополнит папку на его компе. В шею вгрызается новая волна боли, когда Ворона оборачивается, грозно, почти озлобленно глядя на меня. Я, конечно же, продолжаю стоять как вкопанная, прячась в ужимках, до тех пор, пока она не отмахивается:
– Нура, звони родителям ее, пусть возвращают.
Я мотаю головой, вспоминая, что тетя Жанна в отъезде, а номера Дениса у меня никогда не было.
– У нее телефон сломан. Но я наберу, чесслово! – Даня заговорщицки понижает голос, наклоняясь к комендантше. – А что не так с Левицким? – прижимает руку к груди и гордо заявляет: – Аманат. Мы никому не скажем.
Ворона пятится, прикладывая к потному лбу тонкий хлопковый платок:
– Ты дурной?
– Любовь Игоревна, вы ведь точно в курсе, что девочки поругались. С какого… – запинается, но быстро берет себя в руки, – с какой радости ей возвращаться? Зря вещи собирала?
– Тогда сами за ней езжайте.
– Так, а куда? – Даня хватается за голову.
– У черненькой из шестьсот восьмой спрашивайте!
Ворона обрывает диалог одним взмахом руки. Она кажется взбешенной и разбитой одновременно. Нехотя переставляет ноги, лениво шаркая тапками по грязной плитке, и равнодушно отнимает у меня пачку пельменей в окровавленном полотенце. Игнорирует поток вопросов, которым Даня буквально расстреливает и без того полумертвую ее. Он кричит что-то про совесть и человечность, пока Ворона запирает всегда открытую дверь в каморку, бросив напоследок: «Все! Вы что, хотите, чтоб меня поперли?» Розовые шторки с тонкой золотой тесьмой занавешивают окна, ведущие в холл. Этот розовый я узнаю из тысячи – шелковый комплект постельного белья, который Катя выставила в коридор в куче прочих некогда любимых вещей. Видимо, Ворона умело преобразила его в занавески. Вот бы слезы, жгущие изнутри, были из-за боли в носу, которая никак не проходит, а вовсе не из-за страха, вины или, того хуже, подступающей паники.