Даня хватает меня за рукав, быстро утягивая в лифт. Я всегда избегала его, уж лучше пешком на шестой этаж, чем в эту узкую, темную и вечно ломающуюся коробчонку. Но страх за Катю сильнее. Я наваливаюсь на заляпанное зеркало, обреченно вздыхая, пока Даня вдавливает кнопку несколько раз, ругаясь и споря с самим собой: требует уволить ректора, спрашивая у меня, почему девушкам нравятся только Левицкие, что с Катей, почему я молчу и не болит ли нос? В висках стучит все сильнее.
Свет вздрагивает, норовя погаснуть, прежде чем, поскрипывая, двери лифта разъезжаются. Даня, напоминающий оловянного солдатика, стремительно выскакивает, вмиг скрываясь в коридоре. Он почти летит, всматриваясь в номера комнат, указанные на дверях. Стараюсь не отставать, делая крохотные шаги и такие же вдохи. Судорожно ищу браслет, который сразу начинаю крутить, пересчитывая бусины.
– Нашел!
Даня решительно заносит кулак над дверью, слишком напоминающей нашу: светлая, пошарпанная, тонкая. Он стучит так сильно, что та, выгибаясь, дребезжит. Рыжая старшекурсница с возмущенным криком распахивает картонку, чуть ли не напарываясь на Даню. Он коротко извиняется, скорее из приличия, тут же начиная бесхитростно выведывать про чернявую соседку.
Сквозь зазор видно часть комнаты, которая словно отражение нашей: желтые стены, залитый потолок, широкий подоконник. Толстый слой одежды, неряшливо наброшенный на металлическую спинку кровати. Поверх полотенца, джинсов и розового свитера с белыми цифрами на груди висит черное платье-лапша без плеч. Оно выглядит неуместно трагичным на фоне пестрого вороха.
Догадка пронзает меня так быстро, что становится стыдно за свою слепую глупость.
– Женя, – хриплю, сжимаясь от сковывающей боли и облегчения, потому что с этим именем я словно вытолкнула наружу невидимый ком.
Между этажами есть неофициальные курилки, которые запрещены, но не закрыты. Изо дня в день напротив каждого огромного окна появляется импровизированная пепельница, которая за считаные часы наполняется окурками. Старшекурсница, делящая комнату с Гладышевой, отправила нас туда.
Вытянутый силуэт гаснет в полумраке лестничного пролета, который освещает только бьющий в стекло свет уличного фонаря. Женя выпускает тоненькую струйку дыма в закрытое окно, отчего стекло запотевает. В отражении видны две новые тени: высокие, дерганые, широкие. Женя, не оборачиваясь, говорит:
– Сладкая парочка, нарик да мусульманочка.
– Я тоже рад тебя видеть, Женя! Поговорить нужно. – Даня с завидной легкостью спрыгивает с последних ступенек, ловко приземляясь прямо позади нее. – Че у тебя с Левицким?
Она ничего не отвечает, лениво стряхивая пепел.
– Сложный вопрос, согласен. Начнем с более простого: зачем он тебе браслет дал?
Ноги Дани начинают отстукивать нервный ритм, на что Женя скалится, закатывая глаза.
– Нам очень нужна твоя помощь… – шепчу я, кое-как разжимая челюсти, – люди могут пострадать.
– Ой, началось. Алиева, что еще может случиться из-за меня?
Я превращаюсь в рыбу, которая хватает ядовитый воздух ртом. Даня разворачивает Женю на себя одним грубым рывком, но голос его все так же ироничен:
– У него твоя папка на компе. Он дал тебе браслет и ответы, – облокачивается на подоконник, глядя, как скулы на круглом лице Гладышевой становятся острее, а глаза темнее. – По-хорошему не хочешь, Юджин?
– Ой! Ты папуле-прокурору пожалуешься?
– А я не говорил, что он дружит с ректором? Очень давние друзья, служили вместе. Представляешь? – Он холодно улыбается, прежде чем продолжить: – Такой хрени наплетут про тебя, что завтра же отправишься обратно в родной Тагил. Но уже к своему папе. Два варианта…
– Я не знала, чей это браслет. Он дал, и я уехала, – обрывает Женя.
– Откуда уехала?
– Из дома.
– Гладышева, из тебя по слову вытягивать? Давай сама как-то. Что ты делала у него дома? Где он живет?
– В нарды играла. Че за вопросы детские? Где живет, понятия не имею. – Стряхивает пепел мимо жестяной банки. – Встречались на даче у него и в офисе пару раз. На квартиру никого не возит.
Голова гудит так, словно я не нос расшибла, а затылок. Я всматриваюсь в ямочки на фарфоровых щеках. Ее самообладание страшит и вызывает зависть. Она преспокойно затягивается, наигранно хлопая ресницами.
– Что ты смотришь на меня, как бомж на окурок? – рявкает она не то своему, не то моему отражению.
– Извини, – лепечу я, пошатываясь.
– Дача где? Дорогу помнишь?
Женя тушит сигарету, кивая. Раздается звук вибрации. Гладышева едва успевает вытащить телефон из кармана, как Даня выхватывает его и отключает.
– Поехали покатаемся, Юджин. По дороге расскажешь, что коллекционирует Левицкий.
Стрелка на часах бежала, преодолевая годы за полсекунды. Дни проносились один за другим, солнце не касалось окон.
– Нравится?