Пухлые щеки становятся больше, когда девочка ритмично качает головой, восторгаясь отражением мамы.
Жанна всегда любила трюмо. Ей нравилось прихорашиваться, любоваться собой, подмечать, как солнце золотит волосы и как синие глаза кажутся ярче в его лучах. Своими отражениями она стремилась заполонить всю квартиру, размещая тут и там зеркала: два в прихожей, одно большое в ванной, три продолговатых в гостиной, кухонный фартук тоже украшала зеркальная плитка, а в комнате стоял огромный шкаф-купе с зеркалами на всех трех створках. Даже в детской напротив кровати было длинное зеркало на ножке.
Жанна подалась вперед, чтобы поправить макияж, застегнуть серьги и улыбнуться своему тоненькому отражению. Пока за ней с благоговением, незаметно перерастающим в зависть, наблюдала девочка: маленькая, с короткими толстыми пальцами, несколькими складками на животе и слишком белой, даже «мертвецкой» кожей.
– Не хмурь лоб, Котенок, морщины появятся.
Девочка вздохнула, расслабив несуществующие морщины, и продолжила рассматривать кучу палеток, в которые мама с энтузиазмом опускала пушистые кисти. В такие моменты девочка представляла, как обзаведется своими палетками и кисточками, похудеет и наконец-то избавится от светлых волос на ногах. А пока она дожидалась ухода мамы, чтобы тайком накраситься, как взрослая, пусть и не самая симпатичная, девушка.
– Я до пятнадцати тоже была страшненькой. Это пройдет. – Жанна потрепала светлую макушку, голос ее растворился, а образ исчез.
В окно ударил луч света, и с этим круглолицая девочка превратилась в девушку. Она стала стройнее и выше, точно все прошло с первым бритьем ног и случайной валентинкой от одноклассника. Она сжимала бумажное сердце, подаренное с не самым тактичным замечанием: «Жируха-Катюха, ты ничего такая стала», и сконфуженно благодарила. Ощущая тихий восторг и новое желание – нравиться. В тот момент ей нестерпимо хотелось нравиться всем: умнику Юре, дуракам с последних парт, задирам-старшеклассникам, озабоченным пятиклашкам, даже Ибрагиму – брату лучшей подруги. Но несмотря на то, что на месте прежней толстушки теперь была девушка размера XS, ее все еще называли Жируха-Катюха.
Строгий голос мамы звучит отовсюду, когда машина начинает подпрыгивать, свернув на бездорожье. Я потираю опухшие от слез глаза, зевая и вглядываясь в жуткую загородную синеву. Здесь почти нет фонарей и совсем нет дорожного трафика. Поворачиваюсь на бок и прислоняюсь виском к натянутому ремню безопасности, разглядывая частные дома и коттеджи, проплывающие мимо. У них высокие заборы и резные решетки на окнах. А еще тонкие фонарные столбы на участках, правда работающие не везде.
Как же глупо и обидно получается – мне всю жизнь нужно куда-то убегать. Сперва от мамы к Нуре, теперь от Нуры к Саше, а дальше от Саши – куда?
– Не хочу убегать, – шепчу я, вытирая горячие дорожки бесшумных слез. Растираю между огрубевших подушечек пальцев соленые капли, вспоминая, как выскочила на улицу, не подумав ни о перчатках, ни о шапке и шарфе, ни о носках. Горло царапает и саднит, нос дышит через раз, а тело бьет мелкая дрожь. Вот тебе и расплата за импульсивность. – Меня знобит.
Саша касается ладонью моего лба, констатируя неприятную правду:
– Потому что не нужно было рыдать на морозе.
– Это социальная ответственность. Боялась, что общага рухнет от моего крика.
– Шутишь? Значит, все не так страшно.
Машина подпрыгивает на кочке, из-за чего Саша шепотом ругается. Отключает печку и говорит, что мы почти на месте. Ощутив легкий прилив бодрости, я чуть вытягиваюсь, силясь разглядеть среди бесконечных сосен и редких лысых берез забор и ставни. Мы проезжаем еще десяток метров, сворачиваем в голый лес, внутри которого торчит одинокий дом. Его видно только из-за света фар, которые Саша тушит.
– Выгружаемся, – командует он, вылезая первый.
– С-сюда? – Мурашки разбегаются по телу, когда дверь захлопывается, оставляя меня одну в теплом салоне.
Луна серебрит невидимую тропинку среди деревьев, ведущую к дому. В темноте он кажется маленьким и невысоким, почти сказочным. Но с каждым шагом крыша его становится выше, а стены шире. Теперь надо мной возвышается двухэтажный дом с огромными окнами вместо стен. В полумраке он выглядит пугающе. Воображение дорисовывает жуткие детали, из-за которых я оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти еще участки или хотя бы какие-нибудь признаки жизни поблизости. Но тут пусто, как в космосе. От страха шея потеет, и воротник кофты противно липнет к коже. Я ускоряюсь, стараясь не наступать на пятки Саше. Он почти плетется: тащит огромный чемодан, поднимая его на каждом торчащем корне. В свободной руке у него два пакета, а на плече рюкзак, доверху набитый мелочью.
– Летом здесь потрясающе: лес, озеро, кричи не хочу. Вокруг ни души, хоть голый купайся.