Мы наблюдаем за опустевшей гостиной, где еще несколько секунд назад была Катя. Беззвучно ахаю, пряча взгляд, а Даня сплевывает под ноги, ковыряя носком тонкий слой снега, когда из-за спинки дивана, словно поплавок, выныривает растрепанный и раскрасневшийся Левицкий.
– Первый раз секс видишь?
– Смешно, – мрачно отвечаю я, обгоняя Женю.
– Ой, какие нежные! Присмотрись, Жасмин, так выглядит обоюдное.
Стресс, копившийся весь день, похоже, собирается выплеснуться на Гладышеву, фонтанирующую колкостями. Оглядываюсь на Даню, надеясь переключить внимание. Но он, не замечая нашей перепалки, продолжает изучать гостиную:
– Он снимает видео. – Указывает на штатив, спрятанный в острой листве высокой ховеи.
– Порно. Без эсэмэс и регистрации.
– А с тобой тоже по обоюдному было? – Оборачиваюсь на смеющуюся Женю, грозно сведя брови.
Она ехидно улыбается, а затем испуганно прячет голову. Гремит истошный вопль. Он словно вибрирует, разбегаясь ознобом по коже. Я вжимаюсь в шубу, взволнованно всматриваясь в рассвирепевшее и окровавленное лицо Левицкого. Оно перекошено гримасой боли, когда тот вопит, прижимая руку к голове.
– Я под это не подписывалась. – Женя распихивает нас, убираясь прочь.
На прямых ногах, словно зачарованная, подхожу ближе.
Окровавленный кулак заносится вверх, и я превращаюсь в ледяную статую. Левицкий стремительно опускает его, норовя разрушить что-то или кого-то. Задохнувшись, срываюсь с места. Прытко перескакиваю две ступеньки и даже не замечаю, как лечу вниз. Даня нависает надо мной, тревожно озираясь. Корчится, требует быть осторожнее, тише. Хватает за рукав, поднимает и удерживает на месте:
– Нура, не тупи! Идем…
Гулкая, неестественно громкая сигнализация заглушает обеспокоенный голос. Короткие вспышки фар освещают лес.
– Женя, – шипит Даня, оглядываясь на дом и сразу пятясь в сторону. Дальше от света и глаз мастера, который уже пересекает комнату, стряхивая что-то со сбитых костяшек.
Я протестующе упираюсь, сжимая кулаки и вереща. Дане приходится едва ли не волочить меня, проклиная и умоляя одновременно.
– Ты умереть хочешь? – огрызается, толкая меня в широкую густую тень за углом дома.
Дверь с грохотом распахивается. Левицкий выскакивает наружу без куртки. Хватает пригоршню снега, и тот, тая, растекается по ладоням алыми жилками. Хрипло ругается, прежде чем выключить сигнализацию, которая через секунду воет еще раз.
– Пошли вон от машины!
Раздается треск бьющегося стекла, и Левицкий срывается на бег. Стоит ему шагнуть в лес, как мы выныриваем из укрытия, вваливаясь в аквариум.
Светлый дом кажется логовом чудища. Совсем не сказочного, а очень реального: невысокого и наряжающегося в классические костюмы. В коридоре между двумя пиджаками висит знакомая синяя куртка. На полу разложены ее вещи: открытый портфель, пакеты с обувью и чемодан. Следую по красным каплям до самого дивана, где, как тряпичная кукла, лежит Катя. Сердце ухает, рухнув к самым пяткам.
– Кит, сейчас. Потерпи, – боязливо касаюсь ссадин на ее лице. Левая бровь рассечена, висок и скула полыхают бордово-лиловым синяком. Смотреть ниже просто невыносимо. На шее укусы, а ребра усыпаны красными пятнами. Оторопев, я не сразу понимаю, что Катя полуголая. Свитер, залитый вином, скомкан на полу. Разорванный лифчик валяется с другой стороны дивана.
Даня торопливо укрывает ее махровым пледом, поднимает и, подгоняя меня, убирается прочь. Я даже не успеваю понять, что произошло. Не успеваю собрать пазл. Голова кажется невесомой, пустой, как воздушный шар. Тело не дрожит, оно совсем никак не откликается. Я не катаю бусы, когда мы вновь скрываемся за углом. Не заламываю пальцы, выжидая возвращения Левицкого. Я только вполголоса прошу позвонить в скорую, бережно прижимая ладони к горячему лицу Кати. И пока Даня тихо общается со службой спасения, отвечая на все вопросы коротко и точно, я вслушиваюсь в каждый шорох, вглядываюсь в малейшее движение, молясь и желая увидеть среди сосен черное каре.
Легкость сходит на нет, когда я думаю, что и Женя угодила в эту ловушку. Перед глазами всплывает бесчисленный список папок с женскими именами.