Дверь в ванную лениво закрывается, я подставляю кухонный стул под ручку. Обернувшись, вижу перепуганную Женю. Она продолжает сжимать нож, готовясь дать отпор в любой момент. Проходит несколько долгих и тревожных минут, прежде чем брелок ударяется о пол. Женя рвано выдыхает и прижимается к стене затылком. Она опускается, оставляя за собой бордовую дорожку.
– Женя, у тебя…
– Ничего, – она прикрывает веки, и слезы бегут по рдеющим щекам. – Ничего. Я в порядке. Ничего. Ничего.
– Скорая вот-вот приедет, – шепчу, сжимая ее плечо, – он не умрет. Не сегодня. Не из-за тебя. Все будет хорошо.
Женя, всхлипнув, начинает рыдать. Осторожно сажусь рядом и безмолвно глажу ее по спине. Ровное каре замерзло толстыми сосульками, от которых пахнет железом. Белая куртка вся измазана землей и кровью, а под ногтями у нее багровеет засохшая кровь.
– Тебя залатают, Жень. И Катю, и Даню… – Осекаюсь, встрепенувшись. К лицу тут же приливает кровь. – Где Катя и Даня?
Она судорожно вздыхает, стараясь успокоиться:
– В машине. Катя в машине, Даня в сугробе.
Я поднимаюсь на ноги, прогоняя страшную усталость, успевшую заполнить почти все тело. Женя хватает меня за запястье и тянет вниз:
– Живой. Левицкий приложил о капот. – Вытирает слезы рукавом и, чуть успокоившись, продолжает: – Что-то он хиленький совсем для своей комплекции.
Шутка слетает с языка еще до того, как я понимаю ее неуместность. Но для стыда места не остается, все занято изнуряющей слабостью и слезами, которые я, давясь, проглатываю:
– Для результата порочной связи рыбы-капли и Сида из «Ледникового периода»?
Она сдавленно смеется сквозь слезы, запрокинув голову. Мои ноги наконец-то начинают чувствовать боль, голова тяжелеет, кончики пальцев немеют. Я безмолвно ликую, что на место внезапной отваги возвращается желание катать бусины на браслете и защищаться зонтом отца.
Вторя моим мыслям, в зале пищит айфон, уведомляя о завершении записи. Это возвращает в реальность. С третьей попытки мне удается подняться, чтобы проверить айфон, который все это время следил за нами. На тусклом экране висит уведомление.
– Алиева, ты же не бросишь меня один на один с маньяком? – вяло выкрикивает Женя.
Я отрицательно мычу, включая режим энергосбережения. Прогоняю переживания о том, что будет с Катей и Даней, что будет с Женей, с тетей Жанной и моей семьей, с Левицким… Гоню мысли о том, что будет со мной.
Смотрю в окна, которые сейчас больше напоминают зеркала, рассматриваю свое отражение. Высокое и широкое, заметное даже среди залитых кровью стен, домашнего папоротника и осколков. Оно выглядит непривычным, новым, но точно не чужим. Понуро улыбаюсь, впервые используя браслет как диде – вместо четок.
На улице гудят сирены. Я вновь смотрю в окно, отражение идет рябью, растворяясь в ночном мраке. Его пронзают цветные огни на крышах машин.
Марина смотрела на реку, лежа на животе на каменном парапете. На темную гладь, бликующую в лучах закатного солнца, упал пенистый плевок. С гортанным рыком она скатала густую слюну в тугой шарик и вновь пульнула в воду. Этот плевок улетел на полметра дальше, что не могло не радовать. Марина осторожно оглянулась, убеждаясь в отсутствии свидетелей, и харкнула еще раз. Но в этот раз слюну унесло потоком ветра куда-то в сторону. Досадливо вздохнув, она оттолкнулась от еще теплого камня и побрела вверх. До свидания, которое она настойчиво называла «встречей», оставалось двадцать минут. Этого времени должно хватить, чтобы унять тревогу, не спеша прогуливаясь по широкой тропе, ведущей к Андреевским прудам.
Марк ждал ее в белой ротонде, стоящей неподалеку от широкого водоема. Кряканье уток и тихие беседы прохожих нарушали вечернюю тишину. В каждой проходящей фигуре он узнавал Марину, поднимался, чтобы податься навстречу. Но ни одна из них не была Цветковой. Марк до того устал выглядывать ее, что пообещал себе больше не смотреть на тропинки, гаснущие в сумраке. И как раз в этот момент она пришла. В широких укороченных штанах, свободной серой футболке и с циркуляром в носу. Крохотную серьгу можно было не заметить, но Марк привык изучать лицо Марины перед тем, как заговорить. Осторожность и постепенность – девиз их двухнедельных отношений.
Марина смотрела робко, но очень скоро ее плечи расправились, а нос пополз вверх:
– Нравится?
– Очень. Мне очень нравится.
Он улыбнулся, наблюдая, как она зарделась и спрятала лицо в ладонях. Уголки губ Марка расползались, обнажая зубы все больше.
Думал он, вслух не говорил, проклиная правило «Мужчина не должен показывать чувств». Потому что сейчас Марку больше всего хотелось не скрывать, как сильно у него щекочет в груди, как ему нравится смотреть на нее и как он вспотел, опасаясь, что она не придет.
– Давай сделаем фото? – Марина вытащила телефон и протерла фронтальную камеру. – У нас ни одной совместной фотки нет.