Не знаю, что мной движет: жажда справедливости или возмездия? Я не помню себя. Не узнаю. Испарились и боль, и страх, и шум в ушах, и надтреснутый голос Дани. Выскользнув из-за угла, я юркаю в распахнутую дверь дома. Подбегаю к штативу, глядя на все еще бегущие цифры. Принимаюсь раскручивать гайку, которая фиксирует айфон.
– Быстрее же, – требую я, психуя. Пальцы от напряжения делают все наоборот. Поднимаю черную штангу, чтобы выскочить с ней на улицу. Но за спиной раздается протяжный скрип и лязганье. Так звучит дверь, которую с гневом захлопнули.
– Еще одна птичка в клетке.
Разжимаю ладони. Штатив, качаясь, возвращается на место. Бросаю мимолетный взгляд на телефон, который продолжает делать запись.
– А где же твои друзья, ласточка?
Безжизненный голос окатывает ушатом ледяной воды. Обернувшись, подаюсь назад, ступая мягко, опасливо. Все внимание только на Левицкого. Он вальяжно ухмыляется, вытирая большим пальцем кровь, капающую с брови прямо на ресницы.
– Я одна, – встаю так, чтобы диван отделял меня от мастера, поднимающего полупустую бутылку.
– Ай-ай-ай, Нура! – Театрально запрокинув голову, он делает пару больших глотков и обессиленно опускается туда, где совсем недавно лежала Катя. – Разве ты не знаешь, что врать грешно?
– Про грехи ты знаешь больше моего.
Левицкий разражается пугающим хохотом, подцепляя разорванный бюстгальтер, которым вытирает лицо:
– Катерина сама этого хотела. Ее никто не заставлял. – Любовно прижимает кусок окровавленной ткани к губам, и омерзительная улыбка медленно расползается по лицу.
Делаю пару шагов назад, ощущая расползающийся в груди жар:
– А Марина Цветкова? – Дышу ровно, вспоминая удары, которым меня учил старший брат. – Женя Гладышева? Марк Вар…
– Закрой рот!
Бутылка с грохотом разбивается, всюду оставляя бордовые капли. Я зажмуриваюсь на мгновение, крепче сжимая кулаки.
– Играешь в детектива, разнюхиваешь, суешь свой кривой нос куда не надо! – Он замолкает, а потом ядовито шипит: – Мерзкая никчемная сука. Трусливая и жалкая…
– Это ты убил Марка, – вдруг озвучиваю то, что не так давно стало казаться возможным.
На несколько секунд Левицкий замолкает, опешив. И эта тишина пугает хлеще угроз, битья посуды и криков.
– Он сам сиганул из окна, потому что слишком много знал и болтал. – Поднимается на ноги, разминая колени.
Все происходит мгновенно. Но кажется, что пленку зажевало и я покадрово наблюдаю, как Левицкий делает три больших, пружинистых шага. Подхватывает горлышко разбитой бутылки. Встает напротив, наставляет самодельное оружие на меня. Пячусь до тех пор, пока не утыкаюсь в стену. Без конца повторяю молитву, не отводя взгляда от его руки. Накручиваю кусок шарфа на ладонь, чтобы ухватиться за осколок еще до того, как он проткнет мое горло. Левицкий делает еще шаг. Бежать некуда. Совсем. Острие упирается в живот и медленно ползет вверх, оставляя тонкие жгучие царапины. Выдох застревает в горле, когда к нему прижимается стекло.
– Уже произнесла шахаду? – ухмыляется он, надавливая на шею, и вздрагивает, ослабляя давление.
За его спиной стоит застывшая Женя. Она плотно сжимает губы, насупившись. Левицкий роняет осколок и мрачно улыбается, поворачиваясь к Жене.
– Не подходи, – цедит она, выставив перед собой связку ключей и маленький складной нож, перепачканный кровью. – Нура, открой дверь, слева.
Я поднимаю горлышко бутылки и отхожу назад, оглядывая комнату. Зеленая дверь ютится в дальнем углу, рядом с винтовой лестницей. Настороженно опускаю ручку, подтолкнув створку. Та, поскрипывая, открывается, и в комнате загорается свет.
– Иди, – приказывает она Левицкому, дергая подбородком. – Живо.
– Женечка, ты казалась сообразительнее. – Он утыкается грудью в хлипкое лезвие. – Хочешь убить меня пилочкой?
Гладышева безжалостно напирает, скалясь. Ее руки трясутся, но она упрямо продолжает немую схватку.
– Ты будешь сидеть там, – кивает в сторону кухни. – Нура, возьми стул, подпереть дверь.
Левицкий, который только что самодовольно двигался прямо на нее, теперь отступает. Его рубашка насквозь пропиталась кровью. На спине виднеются две дырки, на груди одна. Он выглядит бледнее, чем пять минут назад. Его глаза шарят по комнате, словно выискивая причину остаться. Он оглядывается на штатив и развязно, сонно смеется.
– Пошел! – взвизгивает Женя, делая несколько решительных шагов.
Но Левицкий ее не замечает. Он устало моргает, двигаясь вдоль белой стены и размазывая по ней кровь. Безмолвно заваливается в ванную комнату, опускаясь на пушистый серый ковер. Протягиваю ему белое полотенце, которое висит у раковины, и велю прижать к ранам.