— Документацию принёс в непотребном виде, словно её коза жевала! Одного листа вообще нет! Может, этот лист сейчас уже у американцев, тогда что? Что я по-вашему должен делать? А сопляк даже не удосужился в журнале расписаться, пришёл, сунул документы в окошко и ушёл как ни в чём не бывало! Стали спрашивать, почему документы в таком непотребном виде, а он: «С лестницы уронил», — объясняет! Что он по лестнице ходить не умеет?! А чертежи по первой секретности идут!
— Не истери! — остановил подчиненного Владимир Николаевич.
— Щенок!
Челомей хлопнул по столу ладонью:
— Хватит! Забыл, кто у него отец?!
— При чём тут отец? Порядок есть порядок!
— Хочешь, чтоб тебя и впрямь под зад ногой? Думай, что несёшь! Если выйдет история за эти стены, я тебя защищать не стану!
— А я при чём? — уставился на начальника зам.
— При том! Ты — режимник, я — Главный конструктор! — раздраженно проговорил Челомей.
— Вы-то совсем ни при чём! — потупился кэгэбэшник.
— По-твоему кто виноват? Сергей Никитич виноват, лауреат Ленинской премии, наш ведущий сотрудник?
— Не виноват! — удручённо проговорил подполковник.
— Начало доходить? — постучал по лбу Главный конструктор.
— Начало.
— А то приходит, ершится! Ты не ершись!
Челомей встал из-за стола.
— Если что, пиши на меня отписку, что я с бумагами работал.
— Ничего я писать не буду!
— А то устроил бурю в стакане! Ты, Пашка, кумекай! Сергея Никитича не трожь и свои неуважительные выпады забудь!
— Есть забыть!
— Бумаги в порядок приведём. Где они?
— У меня лежат.
— Неси сюда.
— Несу.
— И не вздумай трепаться, а то накличешь беду!
— Не буду.
Пристыженный режимник поднялся.
— Разрешите идти?
— Шагай!
Стол был накрыт просто: дулевский сервиз с жиденькими цветочками, дядьковский хрусталь, нержавеющие вилки и ложки. Еду подали тоже на удивление простую: керченская селёдочка, присыпанная зелёным лучком, — кусочки жирные, серебристые, молока аккуратно разложена — в глубокой посуде картошечка в мундире. Почистишь её, маслица сливочного бросишь, вилочкой растолчёшь и с селёдочкой — ам! В другой посудине жареные рапаны — с утра за ними матросы-спасатели ныряли — чуть жестковатые они, но так и должно быть, потому как только-только со дна морского. На середину стола выставили огромную плошку салата, который Никита Сергеевич именовал «кубанским». В салате истекали кисло-сладкой прелестью помидоры, лежал хрустящий огурчик, болгарский перчик, кинза с укропчиком и, разумеется, ялтинский лук приятного фиолетового оттенка, ко всему этому в обилии добавляли подсолнечное маслице, до одури пахнувшее семечками. В запотевшем графинчике на стол выставили водку, перед самой закуской для аппетита по рюмочке пропустить полагалось. Выпивая, Никита Сергеевич обязательно отставлял в сторону мизинец. На первое сварили украинский борщ. Вооружась половником, Хрущёв самолично черпал суп из высокой супницы:
— Ну борщок! А цвет? Взгляни, Нина! Это тебе не хухры-мухры!
Восторг мужа жена мало разделяла — борщ как борщ, она бы съела что-нибудь попостнее. Хрущёвская тарелка под первое равнялась двум стандартным. Никита Сергеевич взял зубчик чеснока, макнул в соль, куснул, потом отыскал в миске с зеленью изогнутый, точно кинжал, стручок жгучего перца и потянул в рот.
— Мама, ма-моч-ка! — потея, багровея и покашливая, выдавил едок На глаза навернулись слезы. — Вещь! — заедая огненную жгучесть борщом, приговаривал Первый. — Ты чего не ешь, Леонид? — обратился он к сидящему напротив Брежневу.
Леонид Ильич сидел между Лысенко и Ниной Петровной.
— Так не наливаете! — обижено произнёс политрук, щёлкая по пустой рюмке.
— Сначала борщечка налью!
Леонид Ильич подставил тарелку.
Наконец выпили. Хрущёв самозабвенно обсасывал тонкие свиные косточки. Лысенко по примеру Первого взял зубок чеснока и принялся натирать им корку ржаного хлеба.
— Анекдот про борщ, Никита Сергеевич, слышали? — спросил Брежнев.
— А ну?
— Один хохол другого спрашивает:
«Микола, знаешь, як москали борщ называют?»
«Як?»
«Первое».
«Як, як?»
«Первое!»
«Поубивал бы!» — во весь рот улыбался Брежнев.
— Дурень ты! — недовольно отозвался Хрущёв. — Кто тебя такой дури учит?
Брежнев смутился. Никита Сергеевич, отдувался, то и дело обтирал огненный перец с лица.
— Когда у каждого на столе будет такой борщ, считай, мы коммунизм построили! — заключил Первый. — Вот мы борщ едим? Едим! А гляди, какой дом у нас солидный! На полу — ковры, обстановка богатая, мы в креслах развалились, а я простой шахтер и ты, Лёня, из рабочей семьи. Борщ есть начало всех начал! — продолжал рассуждать Никита Сергеевич.
— Вам бы про борщ книжку написать! — подобострастно проговорил Лысенко. — Ведь борщ — это искусство!
— Напишем! — Хрущёв подтянул ближе супницу.
— Никита, угомонись! — нахмурилась Нина Петровна.
